господарей помнит каждый. Старики считали с гордостью: семь… десять… Они пережили всех, кому целовали крест. В итоге старых я посадил на колья тем же вечером. Молодых погнал в горы строить Поэнари, пока праздничные одежды не сгнили у них на плечах. С тех пор в Валахии бояре господарей не переживали.
У старого колодца на горной дороге я велел поставить золотую чашу. Мол, пей, путник, и ставь на место, и чаша простояла шесть лет. Вор в моей земле перевёлся, как переводится волк там, где охотник не ленится. Купцов я не давил, дороги стерёг, судил быстро и одинаково — что боярина, что последнего нищего. Страна вставала с колен.
В пятьдесят девятом я перестал платить дань. Рассказывают, будто я велел прибить османским послам тюрбаны к головам гвоздями за то, что не сняли шапок перед господарем. Врут, но наполовину.
Гвозди были короткие.
А зимой я перешёл замёрзший Дунай и выжег османский берег от Оршовы до моря. Джурджу, Никополь, Силистра. Везде, где стояли их гарнизоны, остались головешки. В письме венгерскому королю я назвал число погибших османцев — двадцать три тысячи восемьсот восемьдесят четыре головы, не считая сгоревших в домах*. Меня потом долго попрекали этим числом. На мой взгляд напрасно.
(От авторов: цифра подлинная — из письма Влада III, Матьяшу Корвину от 11 февраля 1462 года. Влад был аккуратен в отчётности.)
Летом шестьдесят второго Мехмед пришёл разбираться сам. Сто двадцать тысяч.
Я встретил его так, как учили в Эдирне. Землю перед ним я выжег на десятки вёрст. В колодцы легла палая скотина. Скот и людей я угнал в горы. Его разведку мои гайдуки резали по оврагам день за днём, пока армия не ослепла и не пошла на ощупь. Огромное войско ползло через пустую страну и худело на ходу.
А в ночь на семнадцатое июня я взял семь тысяч всадников и вошёл в его лагерь.
Мы шли тихо, и началась резня в спящем лагере. Я искал султанский шатёр. В темноте шатры визирей стоят как султанские, и я ошибся на два шатра. В итоге Мехмед остался жив, о чём я жалею каждое утро девять лет подряд. До рассвета мы резали и жгли, потом ушли по своим следам, оставив за собой реки крови.
А под Тырговиште я поставил ему «лес».
Двадцать тысяч кольев вдоль дороги с насаженными на них телами… пленные османы вперемешку с моими изменниками, чтобы султан видел.
Это была победа, и человек, взявший Константинополь, постоял перед моим «лесом»… и повернул армию.
Войной он меня не взял. Взял иначе. Уходя, он оставил в Валахии Раду… моего брата.
И бояре потекли к нему сами, без единого выстрела, двор за двором. С Раду можно договориться. Со мной можно было только служить, а служба у меня стоила дорого и оплачивалась страхом.
Я тогда усвоил урок, за который не жаль девяти лет. Страх держит страну, пока ты побеждаешь. К осени при мне осталась горстка верных людей и я отправился в дорогу на север, чтобы просить помощи у венгерского короля.
Лучше бы я пошёл на юг, к султану.
* * *
Матьяш Корвин, сын Яноша Хуньяди. Избрали его королём в пятнадцать лет, и мальчик оказался не промах. Он был умён, начитан, изучал римские трактаты, а деньги считал лучше любого ростовщика.
Рим собрал ему золото на крестовый поход. Десятки тысяч дукатов, наследство покойного папы Пия, который до последнего вздоха мечтал поднять Европу на Мехмеда. Матьяш золото взял. Войско собрал, довёл до Брашова… и никуда не пошёл. Дукаты растворились в короне и наёмниках.
Оставалась какая-то мелочь, а именно объяснить Риму, куда делся крестовый поход. Для этого нужен виноватый.
— «Сучий потрах!» — сжал я кулаки.
Как вы поняли, виноватым назначили меня.
Явилось «моё» письмо султану, в котором я, дескать, каюсь и прошусь под руку Мехмеда, как и предлагаю ему помощь против Венгрии. Подделка была топорной. Человек эдирнской школы писал бы такое письмо втрое хитрее. Но качество бумаги никого не заботило.
В ноябре меня взяли без суда по дороге в Буду.
Девять лет, я провёл в тюрьме в Вишеграде.*
(От авторов: в реальной истории он пробыл в заключении до 1475 года, после чего снова начал участвовать в походах на османов.)
Про меня рассказывали, будто я ловлю мышей и сажаю их на щепки, выстраивая крошечные ряды кольев. Это было правдой…
Руки должны помнить ремесло, и каждое утро я чертил углём на полу османский лагерь. Планировал как разбить Мехмеда в прямом столкновении, какие для этого силы понадобятся. Стирал и чертил заново.
Первый год я ждал суда. Второй, обмена. С третьего года я перестал ждать.
Предательство. Оно не снедало меня, а наоборот закалило. И каждый день старался хоть как-то следить за чистотой.
Я девять лет резал османов и заслонял собой, в том числе, Венгрию. И эта Венгрия заперла меня в яму за золото, которое сама украла. Мехмед хотя бы воевал со мной честно, армией против армии. Своих «братьев во Христе» я выучился ненавидеть глубже врагов.
* * *
В начале 1471 года открылась дверь.
И в проходе показался высокий с холодными светлыми глазами. Стоял против света и разглядывал меня.
— Меня зовут барон Гюнтер фон Вальдбранд, слуга баварского герцога Альбрехта. — Он сделал паузу. — Я пришёл вернуть вам вашу войну.
За девять лет заключения ко мне приходили посланцы дважды, и оба раза предлагали покаяться, признать письмо своим в обмен на монастырь помягче. Я оба раза посланцы уходили ни с чем.
— Мехмед снова идёт на Валахию? — спросил я.
— Пойдёт к лету, — ответил он. — И я хочу, чтобы его там ждали вы.
— Тогда откройте дверь пошире, — сказал я, поднимаясь с каменного пола.
Позже я узнал, как меня вызволили из заточения. Оказывается, барон разыскал писаря, того, что девять лет назад изготовил «моё» письмо султану, и теперь этот писарь сытно кормился на баварском дворе. Матьяша начали шантажировать.
Либо Рим слушает писаря вместе с историей про украденные дукаты покойного Пия, либо Вишеград открывается и мне возвращают доброе имя, а Венгрия ставит латников к общему войску. Говорят, король спросил, что барон хочет за молчание. И барон ответил, что молчание не продаётся, продаётся забывчивость.
Гюнтер понимал, что я не прощу предательства. Но всему своё время…
Лекари барона взялись за меня. Свет прибавляли по
