— Третий год, и рост
(процент) капает… А отдавать тебе нечем, потому что ловли твои на Талабских островах второй год пустые стоят. Орденские сторожевые лодьи твоих рыбаков гоняют. Вот и выходит петля. Должен ты тем, кто твоих же людей разоряет. Я ничего не перепутал?
Он молчал.
— Пугать меня вздумал?
— Упаси Бог, — я долил ему мёду. — Я о тебе пекусь. — И добавил: — И о себе. — На что боярин усмехнулся. — Пойдёт Псков под Москву, и долги вечевых людей ганзейским да рижским заимодавцам казна выкупит и переведёт на себя. Под честный рост, вполовину меньше. Ловли твои под московским крылом никакая орденская лодья не тронет, это два. А будешь и дальше за «старину» держаться… пропадёшь. Как пить дать пропадёшь.
Он ушёл от меня в тот вечер мрачный и задумчивый.
В итоге с вечевыми боярами в целом сладилось на том же. Кормления их никто не тронет, а судить станут по общей грамоте.
Итоговый уговор лёг на бумагу так.
Псков целует крест Великому князю Ивану Ивановичу и переходит под руку Москвы. На стол садится московский наместник. Суд — по единой судной грамоте, писанной с псковских же старин, дьяки Ощеры уже корпели над ней. Вече остаётся для дел городских — мостовые, торг, пожарный наряд. Колокол вечевой никто не снимет и не тронет, этот вопрос я согласовал с Марией Борисовной и, с её же разрешения, велел вписать отдельной строкой. Пошлины едины с московскими. А сверх того, Москва ставит на псковские стены десять рысей с порохом и огневым нарядом и, если Орден сунется, псковская беда становится московской войной. Разумеется, как и проблемы Москвы становятся Псковскими.
В итоге 1471 год стал очень знаменательным в истории Московского княжества. Бескровно были присоединены огромные земли с городами селами и, главное, людьми. Что, разумеется, должно было сильно не нравиться нашим соседям.
Но тут очень сильно помогала продолжающаяся война между Османской империей и Венецией. Европа всё сильнее и сильнее втягивалась в войну и не могла отвлекаться на то, что происходит на севере.
Большая орда и Крымское ханство воевали с Великим княжеством Литовским и помогавшими им Ливонскими рыцарями. Албания, Венгрия, Греция, Папский престол, Валахия и Молдавия вели войну с Османской империей.
А в сентябре по всей Москве разнеслись новости о том, как некий барон Гюнтер фон Вальдбранд разгромил армию османов, вторгнувшись в Валахию, при этом освободив из заточения Влада Цепеша.
Глава 7
Влад (третий) Цепеш.
За спиной просыпался лагерь. Пятьдесят три тысячи на чужих языках — баварцы и венгры, ливонцы и мои валахи. Внизу, за рвом, туман сползал с Няжловского болота. А по ту сторону поля разворачивалась армия, которую я знал лучше собственной ладони.
— Видимо, сами Небеса даровали мне второй шанс. И с таким союзником я смогу всё исправить!
* * *
Я (Цепеш) родился в Сигишоаре, в доме валашского воеводы (по одной из версий — 2 ноября 1431 года). Отец состоял в ордене Дракона и с гордостью звался Дракулом. По сути, меня с самой с колыбели звали сыном дракона*.
(От авторов: орден Дракона основал император Сигизмунд в 1408 году для борьбы с османами. По-румынски «дракул» означает и дракона, и чёрта, так что двойной смысл у прозвища был с самого начала.)
Сыном чёрта меня стали звать позже. И для этого мне пришлось постараться.
Мне было одиннадцать, когда отец отдал нас султану Мураду (это отец Мехмеда II Завоевателя). Меня и младшего брата, Раду. Мы стали живым залогом покорности, это была обычная цена престола в наших краях. Плакал ли отец, не помню. Помню пыль на дороге, жару и желание отомстить. И как плакал мой брат Раду, прижимаясь ко мне и видя единственного защитника.
— «Эх, Раду, Раду».
Держали нас сперва в горной крепости Эгригёз, потом перевезли в Эдирне, ко двору. И вот что нужно понимать про османов. К их чести, заложников они не гноят, наоборот, они их учат. Турецкая речь и персидская. Грамота, звёздный счёт, богословие, соколиная охота. А щедрее всего я получил знаний о войне. Шесть лет я смотрел изнутри на машину, которая ломала царства. Как из христианских мальчишек делают янычар, забывающих мать раньше, чем ломается голос. Как сипах кормится с надела и за надел умирает. Как ставится всегда одинаково походный лагерь, по уставу: ставка в середине, пушечный наряд перед ставкой, пороховой обоз при наряде. Как меняется стража в третью ночную стражу и как четверть часа после смены лагерь спит по-настоящему.
Я смотрел и запоминал.
Нас водили смотреть на смотры и стрельбы. Осман любит показывать силу заложникам, чтобы отцы их сидели тихо. Тогда мне казалось это глупый обычай. И я не изменил своего мнения по сей день. Умный заложник на таких смотрах учится, а не пугается. Я видел, как пушкари правят прицел клиньями. Как обоз идёт в середине колонны, а не в хвосте. Как за трусость в бою казнят десятника, а не рядового, и почему после этого десятники не отступают.
Чем-то это напоминало Римскую дисциплину, о которой я слышал от османских учителей.
Невольно я зауважал жителей этой страны. Они учились у лучших и перенимали самое лучшее, оттачивали и внедряли к себе.
Что же до Раду, то он рос красивым и мягким, двор его обласкал, и он прижился, как приживается плющ. Я дерзил. Меня пороли. Я дерзил снова. Наставник жаловался, что валашонок глядит волком. Наблюдательный был человек.
Зимой сорок седьмого пришли вести из дома. Венгры Хуньяди догнали отца на болотах у Бэлтени и зарубили. Старшего брата Мирчу бояре Тырговиште взяли раньше, выжгли ему глаза калёным железом и закопали в землю живым.
Тогда мне было шестнадцать…
Через год султан дал мне сипахов и помог сесть на отцовский стол. Мне удалось усидеть всего два месяца, и меня вышибли. Потом были скитания. Молдова, а после, смешно сказать, двор Хуньяди. Я поклонился человеку, чьи люди убили моего отца, служил ему и ждал. Поклон ничего не стоит, а месть требует холодной головы.
В пятьдесят шестом я вернул престол окончательно. И начал наводить порядок единственным инструментом, в который верю.
Колом.
На пасхальный пир я созвал бояр Тырговиште. Те, что пережили отца, брата и ещё пару воевод сверху.
Они были пережитками прошлого.
За столом я спросил скольких
