часу в день. Начали кормить и поить какими-то травами, соблюдая расписание.
К марту я уже держался в седле. К маю рубился с двумя разом, и по лицам лекарей видел их мысль. Они думали, что меня подменили. Эх, видели бы они меня десять лет назад…
* * *
Весной пришли вести, что Мехмед выступил. И мы с бароном сели над картами. К слову, герцога Альбрехта не звали. Барон Гюнтер вообще, как мне показалось, не оглядывался на чины и саны. Но к моими советам он прислушивался.
— Мехмед пойдёт от Дуная на Тырговиште, — сказал я в первый же вечер. — Той же дорогой, что девять лет назад.
— Откуда уверенность? — спросил барон.
— Он не бросает начатого. Тем более, что он выигрывает в войне с Венецией. И чтобы принудить нас к миру…
— Нас? — переспросил меня Гюнтер.
— Папский престол, — поправился я. — Мехмеду нужна громкая победа, чтобы закончить войну. Албания фактически его, и ему надо там закрепиться.
— Я согласен с Вами, дорогой Влад, — ответил Гюнтер. — Покажите, как Вы видите нашу компанию по встрече османского войска?
— Как я уже сказал, дорога нам известна. А значит, поле тоже выбираем мы. — Немного подумав, глядя на карту, я ткнул пальцем. Я назвал Кэлугэрень*, и барон, посмотрев на карту, кивнул.
(От авторов: была такая битва, но намного позже. Битва при Кэлугэрени произошла 23 августа (13 августа по старому стилю) 1595 года. В сражении сошлись войска княжества Валахия под командованием господаря Михая Храброго и османская армия во главе с великим визирем Коджа Синан-пашой.)
Речка Няжлов расползается там болотом на добрую версту. Слева топь, справа дубрава на холмах, посередине гать и клочок твёрдого поля в полверсты шириной. Двадцать тысяч там не развернутся. Сто двадцать, тем более. Превосходство в численности на таком поле использовать не получится.
Дальше я выкладывал пункт за пунктом, а немец слушал не перебивая. Разумеется, я использовал опыт прошлых войн. Поэтому предложил использовать коридор от Дуная и выжечь всё в глубину на сорок вёрст, как и не забыл про колодцы, в которые следовало бросить мёртвую скотину.
А потом я начертил ему лагерь. Тот, что девять лет чертил углём на тюремном полу. Рассказал всё, что знал и придумал.
Барон выслушал и добавил своё. Ров с валом от болота до дубравы. За валом — возовое кольцо на немецкий лад. Пушки на два плоских холма. Чеснок ковали всю весну телегами и засеяли оба пологих подхода ночью, под траву. В дубраве встал засадный полк, а именно мои валахи и баварские латники.
Пушки пришли от венецианцев. Восемь чугунных стволов дальнего боя, «рыси», и бронзовые тюфяки в придачу.
Однажды вечером я заметил, как барон долго стоит у этих стволов. Тогда он гладил чугун ладонью, увидев меня заговорил, и я запомнил ту речь слово в слово.
— Я скупил мастеров от Нюрнберга до Льежа, — сказал он. — Ставил печи, какие они рисовали, жёг уголь, какой они просили. Мой чугун рвёт, а эти стволы держат тройной заряд и не устают. — Он помолчал. — Полулюди не льют такого железа. Схизматики с востока продали души, и сатана сам держит их литейные формы.
Я промолчал. Про сатану мне рассказывают всю жизнь. Ведь я как-никак сын дракона. Но мой опыт мне говорил об обратном, там, где кричат о нечистом, там обычно хорошее ремесло и злая зависть. Но глаза барона я запомнил. О московитах он говорил, как я говорю о Мехмеде. Так ненавидят личное. Откуда у баварского шведа личный счёт к далёким схизматикам, я пока не понял.
* * *
И вот настал тот день. Утро, туман, сто двадцать тысяч османов разворачиваются за рекой Няжловой, и я стою на валу, закончив счёт бунчукам.
Ко мне на вал поднялся герцог Альбрехт со свитой, посмотреть на османов с высокого места. Смотрел он долго. И я его понимал. Когда видишь такую армию впервые, кажется, что на тебя движется сама земля.
Начали по старому обычаю… с поединка чести.
От османов выехал Али-бей из рода Михалоглу. Род я знал, акынджийские беи, старая граница, четыре поколения войны. От нас — комтур Готхард фон Тизенгаузен, ливонец, гора в миланской стали.
Немцы ставили на своего, предчувствуя победу.
Сошлись на копьях. Тизенгаузен ударил, и копьё разлетелось в щепу, но Али-бей свесился с седла, и острие прошло над плечом. Второй съезд не задался обоим. Дальше в ход пошли сабля против меча. Ливонец бил мощными выпадами. Только попадать было не по кому. Осман кружил, уходил, он двигался заметно легче своего тяжёлого противника.
На очередном замахе Али-бей нырнул под руку и всадил клинок в прорезь забрала.
Сто двадцать тысяч глоток радостно взревели, тогда как наши помрачнели. Барон нахмурился.
— Достойный арий погиб, — еле слышно произнёс он, но я это услышал.
Вскоре заговорили пушки.
С османской стороны били большие бомбарды и чугунные «рыси». С нашей стороны отвечали такие же стволы, пришедшие через Венецию. Вот только таких орудий у Мехмеда было больше.
И это могло стать проблемой.
Тем временем Мехмед бросил конницу. Акынджи (лёгкая конница) хлынули на пологие подходы, и чеснок под травой сделал то, что нужно, — кони ломали ноги, валились, задние налетали на передних, а с вала в эту кашу размеренно били лучники и арбалетчики. Полверсты твёрдой земли стали конской бойней за четверть часа.
Сипахов выманивала моя сотня. Покрутилась перед строем, огрызнулась стрелами, побежала, и гордость османской конницы рванула следом. Прямо на вторую, нетронутую полосу чеснока, и прям под картечь с холмов.
К вечеру на подходах лежало тысяч восемь. Румелийская пехота, дошедшая до рва в сумерках, откатилась от тюфячного огня в упор.
Первая ночь была за бароном Гюнтером.
Я просился идти сам, но барон отказал, объяснив мне, что живая легенда нужна войску живой. Спорить я не стал. Он был прав, хотя мне самому хотелось ощутить вкус сражения, вкус крови.
Барон взял четыре сотни. Ядром шла его железная сотня. Люди, отобранные по крови и породе, если верить книжке, которую возят за ним писари. Проводниками были мои валахи, знавшие топь.
Вышли с той стороны, откуда лагерь не ждёт никого. Как раз было время третьей стражи и вот-вот должна была произойти смена караулов.
Я ждал на валу.
Рвануло так, что зарево было видно с дунайских переправ. Сотни бочек пороха
