До утра, — ответил Саныч, вытирая пот со лба. — Они ночные животные, поутру уйдут. Так каждый день. Не успел вам рассказать.
Сергеевич прислушался к звукам снаружи:
— Они там что, окружить нас задумали?
Наступила тишина. Лишь ветер шелестел листьями снаружи.
— Я ж тебе говорю, — прошептал Саныч. — Они хитрые стали, умные. Как пришли оттуда, — он мотнул головой в сторону пустошей, — так и поумнели.
Гекат прильнул к щели в двери:
— Один остался. Сидит в кустах и смотрит.
— Как юнец, что бдит за миловидной соседкой, — добавил Сургут. — Ну и пакость же…
Беда дрожала:
— Они… они ведь не должны так себя вести…
Саныч тяжело вздохнул:
— Должны, не должны… В Зоне свои правила. И они меняются с ужасающей скоростью, девочка. Скоро людям места тут совсем не останется. Раньше и люди мутантами реже становились. Этот мир сходит с ума.
Они просидели так до рассвета. Когда первые лучи солнца осветили поляну, тушканы и правда исчезли. Лишь кровавые полосы на земле напоминали о ночной схватке.
Саныч первым вышел наружу, осматривая местность:
— Ушли… Но они вернутся вечером. Нам пора. Неча тут рассиживаться. Нас Чёрный ждёт.
Сургут, держась за рёбра, подошёл к убитому тушкану:
— И что это за хрень?
Зверь был размером с крупную собаку. Его шкура покрыта странными наростами.
— Новый мутант, — пробормотал Сергеевич. — Точнее, не так: старый, но изменившийся.
Беда отвернулась:
— Они смотрели на нас… как будто понимали, знали, что мы будем делать.
Гекат мрачно добавил:
— И ненавидели. Хотя как можно ненавидеть свой обед?
Саныч пнул тушку ногой:
— Юрий Сергеевич, — Беда догнала Дока, шагавшего впереди, — а почему пустоши так меняют всё? Это из-за пространственно-временного искривления?
Мужчина замедлил шаг, его пальцы нервно постукивали по крышке дозиметра.
— Частично да, — ответил он, протирая запотевшие очки. — Но дело не только в этом. Видишь ли… — Он сделал паузу, подбирая слова. — Пустоши — это как живой организм. Только вместо клеток — аномалии, а вместо ДНК — пси-излучение.
Сургут, шагавший рядом, хмыкнул:
— Значит, мы сейчас как бактерии в этой чашке Петри?
— Хуже, — проворчал Саныч, поправляя «Сайгу» на плече. — Бактерии хотя бы понимают, где верх, а где низ. А тут сегодня гравитация одна, завтра — другая. В прошлом году видел, как камни в небо поплыли, а земля кверху корнями траву вывернула. И ведь нигде, кроме пустошей и приграничных зон к ним, такого нет. Это здесь мир окончательно сошёл с ума.
Гекат, шедший впереди, обернулся:
— Главное — не останавливаться. В Зоне застыть — значит измениться. Ну, мне так кажется. Вот в пустошах всё стоит. И смотрите, что творится.
— И что, город тоже меняется? — спросила Беда, глядя на виднеющиеся вдали очертания Припяти.
Сергеевич тяжело вздохнул:
— Город — это отдельная история. Он не просто меняется. Он как будто из другой реальности. Я несколько раз видел фантомы из восемьдесят шестого. И казалось — шагни, и ты там. Но я не рискнул.
— А если попасть туда, то обратно уже не вернуться, ведь верно? — предположила Беда.
— Скорее всего, да, — сказал Док. — Ведь там нет этого сумасшествия. Ну или, возможно, ты просто исчезнешь в небытие. В материи, которой нет.
Саныч хрипло рассмеялся:
— Зато артефакты новые какие, без них многое невозможно… Если, конечно, выживешь, чтобы их использовать.
Они шли дальше, и с каждым шагом очертания города становились четче. Высокие серые дома, пустые глазницы окон, дороги, ведущие в никуда…
— Ну что, — Сургут щёлкнул предохранителем на автомате, — добро пожаловать в самое безумное место на земле.
Гекат мрачно добавил:
— Да, ещё бы бывших друзей не встретить. А то боюсь, от нас одни рожки да ножки останутся.
Беда посмотрела на город, затем на своих спутников:
— А Чёрный нас разве не встретит?
— Нет, — честно ответил Сергеевич. — Думаю, нет. Он, конечно, знает, что мы идём. Но у него сейчас есть другие заботы.
— А нам предстоит пройти… — договорить он не успел. Сверху, с ближайшей крыши, на асфальт спрыгнул снорк.
Снорк замер на мгновение, его морда в старом, местами драном противогазе повернулась к группе, стекла окуляров тускло блестнули в неярком свете. Короткий, оборванный шланг дёрнулся, втягивая воздух с хриплым присвистом.
— Тише… — прошептал Сергеевич, медленно опуская руку к пистолету. — Без резких движений.
Но снорк уже рванул вперёд — не по прямой, а зигзагом, как пьяный, но страшно быстрый. Его движения были неестественными, дёргаными.
Сургут выстрелил первым. Пуля чиркнула по плечу мутанта, но тот даже не замедлился. Лишь струйка крови окрасила драную тельняшку.
— Ну и живучая ж ты, тварь, — выругался разведчик.
Гекат отпрыгнул в сторону, пытаясь зайти сбоку, но снорк резко развернулся, и его рука — длинная, с растопыренными пальцами — рванулась к лицу фанатика. Тот едва успел отклониться, но когти всё равно оставили на щеке три кровавых полосы.
— Чуть пиратом не сделал, — зашипел он, отступая.
Беда не стреляла. Она ждала. Искала нужный момент.
Снорк снова кинулся вперёд, и в этот момент она рванулась навстречу. Нож блеснул в тусклом луче солнца, вонзился скользнув по обтянутой чёрной резиной черепушке и вошёл, не в голову, а в основание черепа. Лезвие вонзилось в резину противогаза, скользнуло по ней, и удар получился смазанным. Мутант взвыл, захлёбываясь в этом вое. Но не остановился.
Его когтистая лапа впилась в плечо Беды, длинные ногти прорвали ткань горки, царапнули кожу. Она вскрикнула, но нож не отпустила, провернула его и наконец нашла сочленение — место, где череп крепился к позвоночнику.
Снорк забился, захрипел, его движения стали резкими, хаотичными. Он метнулся в сторону, заскрежетал когтями по асфальту. Выгнулся дугой.
— Ну что, стоите! — крикнул Сергеевич.
Сургут всадил три пули в спину мутанта. Гекат — ещё две в голову.
Снорк рухнул на асфальт, всё ещё дёргаясь. Его пальцы скребли по земле, словно пытались вцепиться в саму жизнь, удержать в себе капли утекающей крови. И затих.
— Чёрт… — Сургут вытер лицо, размазав кровь по щеке. — Один гребаный снорк — и почти сделал из нас фарш.
Беда зажала рану на плече рукой и выдохнула, достала бинт и принялась заматывать глубокие царапины.
— Идёмте. Пока на шум половина
