class="p1">С каждым дюймом, с которым спускалась платформа, звуки снаружи становились всё отчётливее — скандирования
«Гори в аду!» разрастались, становясь всё агрессивнее. Вспышки камер сначала были редкими, но вскоре превратились в слепящую бурю, каждая — ярче предыдущей.
— Всё ещё думаете, что мне «повезло с заданием»? — тихо спросил я подполковника Льюиса, стоя рядом с ним — плечом к плечу, как союзники, готовые пройти сквозь ад.
— Больше думаю о том, кому мне следует «поблагодарить» за то, что мои парни и девчонки теперь Шекспировский Отелло версии 2.0, — сказал подполковник Льюис, голос глухой, серьёзный. — Вся страна теперь будет ненавидеть этих отличных солдат.
— Я бы сказал — какому-нибудь сенатору-подонку из Вашингтона, — парировала я. — Но если быть точным, то настоящего виновника зовут доллар.
— Предатели, блядь, — процедил он. — Все до единого.
— Да, ещё какие, — пробормотал я, ощущая всю иронию ситуации. Монстр, вокруг которого бушевала вся эта истерия, был мёртв по моей вине, но теперь весь мир видел во мне его защитника.
Грохот, с которым металлический трап ударился о бетон, был почти нереальным — как гром, за которым последовала вспышка света и шквал звуков.
Перед нами лежал хаос. Кошмар. И путь из него вёл только вперёд — прямо в самую его гущу.
— Вперёд, — сказал я с тяжестью в голосе, когда гроб встал в позицию позади нас. — Отнесём это дерьмо обратно в его болото.
Солдаты выстроились: по трое с каждой стороны гроба. Готовые нести тело одного из самых ненавидимых людей в стране, словно это был герой, павший за благородное дело. Их взгляды метались друг к другу — тяжёлые, невысказанные. Никто не сказал ни слова.
Сержант Дорфман кивнул и снял с гроба американский флаг. Флаг туда положил кто-то из солдат, не зная, кто на самом деле находился в этом ящике, закреплённом на полу самолёта.
Поставив гроб Харви Гранда прямо за спинами подполковника и агентов ФБР, Дорфман бросил последний взгляд на свою команду — давая им шанс передумать. Но все молча кивнули.
Трап был уже наполовину открыт, яркий свет хлынул внутрь, на миг ослепляя сержанта. Он потянулся в карман и достал наклейку.
На ней был изображён человеческий череп с костлявыми руками, показывающими средний палец, а надпись гласила жирным шрифтом:
"TWO WRONGS CAN MAKE A RIGHT."
«Два зла могут породить справедливость».
Он без лишних слов шлёпнул наклейку на крышку гроба — так, чтобы её увидел весь мир.
Прощальный подарок от его подразделения. Мрачный привет прямиком в ад.
Глава десятая
Лия
Моя голова мягко склонилась над клавишами, пока пальцы ласкали последние хрупкие ноты «Мечты о любви» Листа на историческом рояле Bösendorfer. Этот выдающийся инструмент устоял перед испытаниями времени. Знаменитая семья Вандербильтов когда-то установила его именно здесь — на том самом месте, где мне теперь выпала честь играть.
Местом выступления стал поместье Элм Корт неподалёку от Ленокса, недалеко от Бостона. Семья Хабблов, нынешние владельцы бывшего владения Вандербильтов, вложила целое состояние в настройку и реставрацию рояля, сохранив его для последующих поколений. Однако сегодня происходило нечто иное: рояль должен был перейти в мою собственность. Именно это и стало причиной, по которой я согласилась развлечь капризную публику богатых и влиятельных.
Компромисс стоил того, чтобы одну ночь побыть для них придворным шутом. Я не сомневалась: Рональд Хаббл, именинник, которому сегодня исполнилось сто лет, согласился расстаться с роялем лишь потому, что знал — его часы на этой земле сочтены.
Bösendorfer был настоящим произведением искусства. Он был собран вручную в Вене из отборных пород дерева, таких как вишня и палисандр, и переправлен через океан. Но главное его сокровище — оригинальная картина Клода Моне, украшающая обе стороны крышки. Это была причудливая интерпретация оперы Моцарта «Волшебная флейта»: зачарованный лес, окутанный туманной пастелью, словно отражение лунного света на цветущих лилиях — мотив, столь характерный для Моне. Всё таяло в волшебной, почти сказочной сцене.
Мои пальцы мягко скользили по клавишам, плавно подводя мелодию к завершению, передавая её призрачную, почти сновидческую сущность в этом последнем, задумчивом аккорде. Последние ноты разнеслись по величественному залу, над головами двух с половиной сотен представителей элиты.
Когда я поднялась на ноги и повернулась к публике, мой взгляд без труда отыскал мистера Хаббла в первом ряду. Его инвалидное кресло ничуть не умаляло внушительности человека, основавшего один из крупнейших банков и хедж-фондов страны. Его глубокое и туманное влияние прочно укоренилось в высших политических кругах. Он принадлежал к одному проценту одного процента — тем, кто наживался на труде оставшихся 99,99 %. Настоящая американская мечта.
Обменявшись парой светских фраз, я воспользовалась моментом — торт резали, а на сцене уже начинал выступать комик — чтобы незаметно покинуть зал и найти тишину в саду этого огромного поместья.
Проходя по величественному коридору с высоким потолком, я почувствовала, как в сумочке завибрировал телефон.
Лиам.
Он настойчиво добивался встречи, которую я намеренно откладывала. Ему нужно было больше времени, чтобы переварить всё, связанное с Харви Грандом, а поспешный разговор мог только навредить хрупкому равновесию наших с ним отношений.
— Могу я вам помочь? — спросила официантка в смокинге с таким уровнем чопорности, будто она только что сошла со страниц романа девятнадцатого века.
— Ищу, где бы подышать свежим воздухом, — ответила я, не скрывая своего отвращения к подобным приёмам. Несмотря на щедрые гонорары, выступления на таких мероприятиях случались у меня редко. После событий в Колизее я стала ещё реже показываться на публике, предпочтя затишье. В США классическая музыка не так популярна, как в Европе или Азии, что давало мне желанную анонимность среди поколения Z и свободу от назойливых журналистов, жаждущих сенсаций. Сохранение этой невидимости было для меня жизненно важно, даже если ради неё приходилось изредка играть для невыносимых представителей элиты, управляющих страной, будто пастухи, присматривающие за свиньями.
Запах сада донёсся до меня с прохладным осенним ветром, когда я подошла к распахнутым двойным дверям. Мой путь пролегал через неожиданно яркую игровую комнату, где классические пинболы соседствовали с современными видеоприставками и даже боулингом. На миг я забыла о звенящих восьмибитных мелодиях и мерцании огней, подняв взгляд к великолепно расписанному потолку.
Мастерски исполненная фреска создавала иллюзию, будто потолок — это проём в ясное голубое небо. С высоты небесных сфер на гостей взирали ангелы, их лица сияли радостью и невинностью.
— Впечатляет, правда? — сказал мистер Хаббл. Его кресло бесшумно подвезла сиделка, остановившись рядом со мной.
Я мельком
