взглянула на хрупкого старика в безупречно сшитом костюме, а затем снова перевела взгляд на потолок.
— Напоминает Камеру дельи Спози в Мантуе, — заметила я, бросив взгляд в сторону игровой комнаты.
— Это и есть реплика, — сказал мистер Хаббл. — За вычетом этого ужасного окружения, — добавил он с усталой улыбкой, кивнув в сторону игровой комнаты. Он подкатил своё кресло под самую фреску, запрокинул голову и устремил взгляд вверх. — Раньше здесь была великолепная библиотека, хранившая бесценную коллекцию книг, включая один из свитков Мёртвого моря. Но внукам захотелось, чтобы игровая была поближе к их спальням. Вместо того чтобы построить новый зал у бассейна, мы снесли кусочек истории ради… этого.
Я молча продолжала изучать фреску. Улыбки ангелов, полные невинности, прекрасно сочетались с безмятежным небом и облаками. Но затем мой взгляд зацепился за тень позади одного из ангелов. Там стоял мальчик в лохмотьях, с короткими каштановыми волосами и лицом, испачканным грязью. Из-за плеча своего ангела-хранителя он смотрел на меня большими карими глазами — с укором.
— Этого персонажа не было в оригинале в Италии, — заметила я, с интересом изучая деталь.
— Впечатляет, мисс Нахтнебель, — сказал мистер Хаббл. — Вы правы. — Он тяжело вздохнул и задержал на мне долгий, многозначительный взгляд. — Полагаю, вы знакомы с моей историей?
Я кивнула. Её знали многие.
— Вы начали, будучи подростком, продавая кружки у продуктовых магазинов — кружки, сделанные из глины у ближайшей реки. После преждевременной смерти отца вы убедили мать продать дом. Вместе с ней и сестрой вы переехали в фургон, чтобы вложить каждую копейку в строительство фабрики. Спустя несколько лет вы стали ведущим производителем кухонной утвари в США и первым, кто начал импортировать посуду из Китая. Сказка наяву для мальчика, который якобы сделал свою первую кружку из грязи в подарок маме на день рождения. Из грязи — в империю из золота.
Мистер Хаббл кивнул.
— В те времена изготовление керамической кружки в США стоило около пятидесяти центов, а в Китае — четыре. Прибыль от зарубежного производства и импорта более дешёвых товаров низкого качества обеспечила меня средствами, необходимыми для основания Rising Bank и Hedge Funds спустя несколько лет.
— Сделавшими вас одним из самых богатых людей на планете, — сухо отметила я.
Он бросил короткую улыбку, которая быстро померкла, когда его взгляд вновь упал на изображение бедного мальчика, чей укоризненный взор был устремлён прямо на него.
— Мне было восемь лет, когда я сделал ту самую кружку для мамы на день рождения. Уже тогда я понимал, что на папину зарплату чистильщика обуви мы не могли позволить себе подарок. Мама носила изношенные туфли и одно и то же старое платье, чтобы все наши скромные средства уходили на нас с сестрой. Мы были настолько бедны, что зимой ходили по среднеклассным районам, собирая дрова от собачьих будок и заборов, чтобы топить печку. — На его губах появилась грустная улыбка. — В тот момент, когда мама развернула старую газету и увидела кружку, у неё потекли слёзы радости. Я почувствовал невероятную гордость. Все мозоли и ожоги от лепки и обжига показались тогда оправданными.
— Трогательная история, — отозвалась я, делая вид, что прониклась.
Улыбка исчезла.
— Если бы это был конец истории — да. Но, понимаете, никто не знает, что было дальше. Мама так ни разу и не пила из той кружки. Я не придавал этому значения, пока однажды, испытывая жажду, не зачерпнул ею воду из одного из ведер на кухне. В тот же миг, как только глина напиталась влагой, меня ударил в нос отвратительный запах — запах фекалий. Я был в шоке и выронил кружку. Она разбилась на мелкие кусочки. Видимо, в ту глину, которую я собрал, как-то попали собачьи экскременты. — Мистер Хаббл поёжился в кресле, на лице промелькнуло разочарование. — Как я мог этого не заметить? Возможно, я был ослеплён маминым счастьем. А может, дело в том, что я настолько привык к вони и грязи, что просто перестал её замечать. — Он замолчал, затем отмахнулся. — В конце концов, это уже не имеет значения.
Он широко развёл руки, его взгляд скользнул от меня к фреске на потолке.
— Важно другое: стоя здесь, в миллионной игровой комнате моих внуков, на самом пороге конца своего пути, я не могу больше игнорировать правду.
— И в чём же она? — спросила я.
Лучи света от разноцветных игровых автоматов отражались в глазах мистера Хаббла, придавая ему зловеще-карнавальное выражение. Его взгляд встретился с моим — тяжёлый, пронзительный, будто он пытался продиктовать мне завещание своей вины.
— Моя империя построена на дерьме, — сказал он. Словно вырвал это признание из глубины, где оно жило десятилетиями.
Я молча кивнула, не отводя взгляда, а затем перевела его обратно на фреску. В своём молчании я не скрывала согласия. Этот человек стал символом — одним из тех, кто первой волной разрушил рынок внутреннего труда, выбрав прибыль вместо достоинства. Миллионы рабочих мест исчезли, уступив место детскому труду в странах с низкими стандартами жизни. Он не просто разбогател — он стал идолом бездушной жадности. И таких, как изображённый на потолке мальчик, в его следе остались тысячи: грязные, голодные, забытые — но не молчаливые. С потолка он смотрел в самую суть Хаббла — осуждающе и неизменно.
— Ваше молчание оглушает, мисс Нахтнебель, — прошептал он, голос почти дрожал.
— Молчание может быть многослойным, мистер Хаббл, — спокойно ответила я. — Но в данном случае, да. Вы правильно его истолковали.
Он прищурился, будто пытался прочесть между строк что-то ещё.
Я аккуратно пригладила складку на шёлковом платье.
— Хотя я понимаю привлекательность роскоши и не осуждаю её саму по себе, само существование миллиардеров кажется мне абсурдным. Такое накопление богатства без реального участия в судьбах бедных — это не просто черствость. Это системная поддержка порядка, в котором нужда и неравенство становятся нормой. Вы — не единственный, но определённо яркий пример. Да, вы правы, мистер Хаббл: ваша империя действительно построена на дерьме.
Мои глаза не отводились от его. Тон остался ровным, почти деловым, но каждый слог был точен, как скальпель.
Он сначала остолбенел, но вскоре его выражение смягчилось. На губах появилась странная, почти детская улыбка — то ли признание поражения, то ли уважение к честности.
Он уже хотел что-то ответить, как вдруг нас перебил голос:
— Лия! — громко позвал Лука Домицио, подходя с лёгкой улыбкой. Он мягко положил ладонь мне на спину — жест приветствия, который знал я переношу куда охотнее, чем поцелуи или объятия. — Я искал тебя.
Он с
