и открыл его.
Пусто.
Ни звонка, ни даже смс с посылом «отвали».
С меня хватит. Я устал быть добродушным идиотом. Устал играть по правилам приличия и доброты, когда всем вокруг наплевать.
Я обнял маму, сжал её крепко.
— Не переживай, мам, — сказал я, заметив, что она дрожит. — Дэн прав. Мы подадим апелляцию, пока не попадём на настоящего судью, с хребтом. Мне плевать, если придётся дойти до Верховного суда. Мы вернём Джози.
Она кивнула, всхлипывая, будто всё это время держалась, пока я снова не стал сильным — только тогда позволила себе показать боль.
— Не плачь, мам. Мы всё ещё можем звонить ей по видеосвязи, когда захотим.
Она кивнула.
— А давай ты сейчас поедешь домой и сделаешь это? Джози хотела рассказать тебе про сочинение, которое написала в школе. Оно про тебя.
— Правда? — Мама взглянула на меня широко раскрытыми глазами. Тушь, которую она ещё недавно носила с таким достоинством, теперь размазалась по щекам.
Я кивнул.
— Она читала мне отрывок. Это лучшее сочинение, которое я слышал в жизни. У неё явно от тебя этот талант. Больше в нашей семье никто не пишет так, как поэт.
— Я ведь получила премию за заметку в школьной газете, — улыбнулась мама. Хорошо.
— Ты тоже приедешь? — спросила она, когда я отстранился.
— Позже вечером. Сейчас мне нужно кое-что важное сделать по работе.
Она нахмурилась, уже открывая рот, чтобы отругать меня — её старая, бойкая сущность оживала — но я быстро добавил:
— Это важно. Нужно, чтобы на момент апелляции у меня была идеальная репутация и хорошие рекомендации от начальства, когда появится новый судья.
Мама задумалась, потом кивнула.
— Верно. Всё должно быть в порядке и выглядеть достойно.
— Именно, — подтвердил я. — Пойдём, я провожу тебя до машины.
Она снова кивнула, вытирая слёзы.
И пока я шёл с ней по коридору, поддерживая рукой за спину, я дал себе два обещания.
Во-первых: с меня хватит быть чьим-то мальчиком на побегушках.
А во-вторых: «чьим-то» включает в себя и ту гениальную кукловодшу, что считала, будто я танцую под каждую дёрганую ниточку её прихоти, как марионетка на сцене.
Глава двенадцатая
Лия
Как только я вошла в свой таунхаус на Бикон-Хилл, я сразу почувствовала, что что-то не так. Сигнализация не сработала, но в воздухе явно ощущалось чьё-то присутствие. Ида, скорее всего, уже спала или смотрела телевизор в своём домике на заднем дворе — иначе бы она меня уже встретила.
Я напомнила себе оставаться спокойной. Первая реакция тела — выброс адреналина — была бы полезной, если бы я собиралась бежать, но это было не в моих планах.
Как будто всё в порядке, я включила свет в коридоре и поднялась наверх, к гардеробной в спальне, не спуская глаз с лестницы.
Ни теней, ни движений.
Отлично.
Одним плавным движением я достала заряженный пистолет из-под стопки сложенных шёлковых пижам, выбрала одну из них и надела.
Сохраняя обычный шаг и держа оружие за спиной, я спустилась в тёмный кабинет. Там я прислушалась к любым посторонним звукам, готовая в любую секунду прицелиться и выстрелить. Я уже собиралась включить свет, когда тишину нарушил голос:
— Это я. Не стреляй, — спокойно сказал Лиам.
На мгновение я застыла в проёме у входа в кабинет. Затем опустила пистолет и включила свет.
Лиам сидел на викторианской деревянной скамье у эркера с видом на задний сад. На нём были серые спортивные штаны и насквозь промокшая от пота футболка. Худи было небрежно повязано вокруг бёдер. На полу у скамьи стоял чёрный рюкзак.
— Довольно рискованный поступок, тебе не кажется? — спросила я.
— Возможно. Но тебе не интересно, как я сюда попал?
Я спокойно направилась к своему столу:
— Через маленькую дверцу для кота на кухне, конечно. Ты вставил проволоку и открыл дверь изнутри. Потом ввёл код для сотрудников правоохранительных органов, чтобы отключить сигнализацию. Мне вот интересно: если ты знал, что я вооружена, почему дождался, пока я спущусь, прежде чем подать голос? Немного глупо, тебе не кажется?
Лицо Лиама перекосилось от злости.
— Я пробежал, чёрт возьми, пять миль в темноте — и мне придётся бежать обратно к машине ещё пять. Так что не умничай. Я подождал тебя здесь, потому что ты сразу пошла в спальню, и я не хотел подниматься туда за тобой как какой-то извращенец.
— Значит, ты решил рискнуть пулей в голову во имя приличий? В следующий раз я бы предпочла, чтобы ты совершил что-нибудь морально сомнительное, но остался в живых.
Я положила пистолет на деревянный стол рядом с бутылкой вина и двумя бокалами, а затем подошла к камину из дикого камня. Лиам с интересом наблюдал, как я складывала поленья из лежащей рядом стопки и разжигала огонь, прежде чем сесть за стол.
— Чем я могу тебе помочь? — спросила я, потянувшись за бутылкой и налив себе вина. Мой взгляд задержался на втором, пустом бокале — том, что я оставила для Эмануэля много месяцев назад и с тех пор не убирала. Не в ожидании гостей, а как напоминание о своём провале, который стоил ему жизни. Обещание себе в следующий раз стараться сильнее — любой ценой.
— Чем ты можешь мне помочь? Сейчас расскажу. — Лиам поднял раскладушку. — Помнишь эту штуку? Люди используют её для общения. Это, знаешь ли, улица с двусторонним движением, Лия. Вперёд и назад.
— И ты посчитал, что разумнее всего ворваться ко мне в дом, чтобы разобраться?
— Разумность тут ни при чём, — парировал Лиам, приближаясь. — Но это был риск, на который я был готов пойти, чтобы кое-что прояснить. — Его выражение смягчилось. — И чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке. Я волновался.
— Волновался? — Я приподняла бровь.
Он слегка отпрянул.
— Да, волновался. Я уже почти две недели тебе пишу. Ты отклонила все предложения встретиться, а потом вообще пропала. Я сходил с ума, проверяя твои соцсети и новости в поисках хоть какого-нибудь упоминания о твоей смерти. Я даже несколько раз проезжал мимо твоего дома. Убийца с Железнодорожных путей всё ещё на свободе, чёрт знает чем занимается. Так что да, я был и зол, и обеспокоен — если ты не против.
Я откинулась на спинку кресла, наблюдая, как пламя мягко освещает его лицо. Он не был особенно красив, по крайней мере, не так, как мужчины, за которых я обычно платила. Но в нём было нечто, что любая разумная женщина должна была бы ценить. И это стоило куда
