развязываться тесемки, достала и протянула Владику свидетельство об усыновлении. Он прочитал раз, другой, присвистнул, поднял на Марго глаза – он по-прежнему был неразговорчив.
– Вот так, – сказала Марго. – Меня усыновили, оказывается.
Он еще раз перечитал свидетельство и вернул его. Некоторое время они сидели молча, потом он спросил:
– Ищешь родителей?
– Они умерли.
Она достала копии свидетельств о смерти, протянула ему. Хмурясь, он прочитал одно, потом другое.
– Почему у них прочерк в графе «причина смерти»? – спросила Марго. – Когда ставят такой прочерк, почему?
Он молчал так долго, что она собралась уходить, потом спросил:
– Зачем тебе это все?
– Хочу знать.
– Для чего?
– Это мои родители, нет?
– Ты их не знала и прекрасно жила.
– Но теперь-то я знаю.
Он снова замолчал. Она наблюдала сбоку, исподтишка, как он думает, решает что-то важное, плотно сжав губы и сведя брови в одну ровную светлую линию с галочкой посередине.
– Откуда ты узнала? – спросил он наконец.
– Мать рассказала, перед операцией. Катаракта. Месяц назад, – ответила Марго и поймала себя на том, что опять в его присутствии начинает говорить как он: короткими рублеными фразами.
– А документы?
– В загсе нашли.
– Повезло. Некоторые годами ищут.
Марго кивнула, соглашаясь.
– Причины смерти нет, когда не знают. Диагноза нет или невозможно понять, – сказал он.
– Их сбила машина, мне очевидцы рассказали. Владик, меня в милицейские архивы не пустят, а тебя как адвоката могут пустить. 24 июля 1954 года, на Чертовом поле, наверняка дело открыли в тот же день.
– Нет милицейских архивов, есть архивный отдел МВД, – подумав, заметил он, и Марго перевела дух, по крайней мере, напрямую он не отказывался.
– Неважно, – сказала она. – Владик, я тебя прошу, я знаю, у меня нет такого права, и мне очень неловко, но, пожалуйста, пожалуйста, попробуй найти их дело. Там какая-то тайна, я уверена.
– Надо записать, – сказал он, и Марго быстро достала из сумки заранее подготовленный листок, протянула ему. Он пробежал листок глазами, кивнул, сунул в карман.
– И еще, – быстро спросила Марго. – Где мне искать других родственников? В каких архивах, как туда обращаться?
– Мне надо разузнать.
– Пожалуйста, разузнай. Пожалуйста.
Он снова усмехнулся, и Марго почувствовала, что краснеет. Было что-то странное, на грани страшного, в том, как они легко читали друг друга. Словно сверхчувствительная антенна, он всегда улавливал, когда она сердится, когда радуется, когда обижается, и никогда не понимал – почему.
– Разузнаю, – сказал он, вставая. – Через неделю позвоню.
Марго кивнула, он помедлил, явно ожидая, что она поцелует его на прощание, потом встал и ушел, а она еще долго сидела у пруда, наблюдала, как бабушка на соседней скамейке кормит уток, и думала о Борьке.
В понедельник после уроков она зашла в библиотеку, вернула энциклопедию, извинилась, что держала ее так долго, подошла к стойке и спросила, стараясь звучать легко и небрежно:
– Нонна Семеновна, можно задать вам личный вопрос?
Библиотекарша глянула удивленно поверх очков, переспросила недоумевающе:
– Личный вопрос? Что значит личный вопрос?
– Вопрос, не имеющий отношения к библиотеке и книгам, – улыбаясь, пояснила Марго.
Нонна Семеновна сняла очки, протерла их замшевой тряпочкой и сказала неуверенно:
– Я, право, не знаю, что вы… Но если вам нужно…
– Нонна Семеновна, у нас в Корачеве есть какой-нибудь центр еврейской культуры? Или просто такое место, где собираются евреи?
Последнее слово далось ей с трудом, но все-таки она его выговорила. Библиотекарша снова сняла очки, сказала тихо и быстро:
– Ду редст идиш?
– Что, что? – не поняла Марго.
Нонна Семеновна надела очки и долго, внимательно разглядывала Марго, словно видела ее впервые. Потом спросила:
– Зачем это вам?
– У меня молодой человек еврей, – быстро ответила Марго заранее приготовленной фразой. – Его мама не принимает меня, а мне бы хотелось доказать ей, что я не просто так, и…
Она замолчала, опустив глаза, словно от смущения.
– Почему бы вам не спросить у нее? – сухо произнесла библиотекарша.
И эта ниточка оборвалась. Марго поблагодарила, извинилась и пошла домой.
Вечером за ужином мать вдруг сказала:
– Все бегаешь, все ищешь. Думаешь, глупая я, не понимаю, чего ты мечешься.
Марго промолчала, и мать продолжила так же медленно и печально:
– Вот зачем тебе это надо, ты мне скажи? Ладно бы живы были они, а так что?
– Но ты же сама мне рассказала, – глядя в тарелку, возразила Марго.
– Так я тебе почему рассказала-то? На тот случай, если помру. Не померла же. Неужто так плохо тебе со мной?
– Я не знаю, мам, – после долгой, долгой паузы сказала Марго. – Это трудно объяснить. Я не помню той жизни, я даже их не помню, но все равно они часть меня, а я часть их, понимаешь?
– А я? – горько спросила мать. – Я, стало быть, не часть?
– Ты не часть, ты просто мама, ты все, что у меня есть, и этого ничто не изменит. Но во мне словно сломалась какая-то стена, а за ней пустота, и это очень страшно, жить с пустотой внутри, ее надо чем-то заполнить. И потом…
Она хотела сказать, что за всем этим стоит какая-то тайна, непростая страшная тайна, но передумала, решила мать не пугать и закончила неуклюже:
– …скорее всего я ничего и никого не найду, зато успокоюсь.
– Как знаешь, – вздохнув, сказала мать.
На последний звонок Марго шла в плохом настроении. Нина Анатольевна надавила на какие-то таинственные кнопки, и скандал с синей тетрадкой завершился извинениями. Принимала их Привалова недовольно, даже зло, но приняла. Класс ликовал, а Марго казалось, что она ребят предала, сделала что-то не то, не так. Что сказать им, как объяснить? И нужно ли объяснять? Можно произнести стандартную прочувствованную речь об открытых путях, счастливом детстве и взрослой ответственности и расстаться на этом. Но тогда зачем она нужна вообще? Любой может сказать такую речь, а можно и вовсе ее не говорить, сэкономить время и ребятам, и себе.
Два года она пыталась их понять, помочь им, научить тому, что ей казалось важным. Но вот наступило прощание – и ей нечего им сказать. То, что она хочет сказать, они, судя по всему, не готовы слушать, то, что они готовы услышать, она не может сказать. Так она и стояла на линейке, хмурая, насупленная, расстроенная до такой степени, что даже коллеги это заметили. Когда отзвучал колокольчик и все стали расходиться по классам, старая математичка подошла к ней, приобняла, сказала сочувственно:
– Ритуля, голубушка, к этому привыкаешь, я тоже три дня рыдала, когда выпустила свой первый класс. 10 «Д», до сих пор помню. Сорок лет
