– до звонка оставалась пара минут.
Весь день она размышляла, что сказать библиотекарше – всю правду или только необходимую часть, и к концу уроков так устала от этих размышлений, что решила больше не думать, как сложится, так и сложится. Нонна Семеновна уже ждала ее, сидела в углу за книжными полками, возле крошечного круглого столика. На столике стояли две чашки крепкого чая и лежало на щербатом блюдечке печенье «Рассвет».
Марго села за столик, отхлебнула чая, помолчала, решая, как начать разговор.
– Мне кажется, я знаю, что случилось, – вдруг сказала библиотекарша. – Ваши родители рассказали вам, что они – евреи. Немножко поздно, но и так бывает.
– Почти так, – сказала Марго. – А как вы догадались?
– У вас достаточно типичная внешность. Не такая, чтобы сказать с абсолютной уверенностью, но такая, которая дает основания предполагать.
– То есть вы и раньше думали? – удивилась Марго.
– Я не склонна, как многие, всюду выискивать своих, но я, конечно же, замечаю.
Помолчали. Библиотекарша налила еще воды в турку, вставила кипятильник. На Марго она тактично не смотрела, но тянуть время не стоило, и Марго решилась, начала:
– Нонна Семеновна, мне бы хотелось, чтобы все, что я вам расскажу, осталось между нами.
– Да, конечно, – по-прежнему не глядя на Марго, сказала библиотекарша.
– Дело в том, что… В общем, месяц назад я узнала, что меня усыновили. Моя приемная мать рассказала мне. И мои… люди, родившие… короче, мои неприемные родители были евреями. Они погибли в автокатастрофе, когда мне было два года. Я ничего о них не знаю, но мне бы очень хотелось узнать. Я ищу кого-нибудь, кто их знал, мог знать: сослуживцев, друзей, родственников, соседей. Пока что я нашла только одного… одну женщину. И я подумала, может быть, если был какой-то еврейский круг…
Библиотекарша посмотрела на нее пристальным, испытующим взглядом, слегка вытянув вперед шею и откинув голову назад, словно хотела разглядеть Марго одновременно издали и вблизи, спросила:
– Предположим, вы найдете людей, знакомых с вашими родителями. Предположим, они их помнят и сумеют вам рассказать. И что тогда?
– Я буду знать, – удивилась Марго. – О них, о себе.
– Да, но что именно вы будете знать о себе, узнав о том, кем работали и какие песни любили ваши родители?
Марго молчала, не зная, что сказать, библиотекарша заговорила снова:
– Еврейский народ умирает, Маргарита Алексеевна. В СССР умирает. Люди забыли свой язык, свои обычаи, молодежь ничего не знает, стесняются своих фамилий, своих отчеств, своих родителей. Смешанных браков больше половины. А старики напуганы. Вы помните дело врачей? Конечно, не помните, сколько вам было тогда – год, два? А я помню. Эта тоска, это покорное ожидание неизбежного ужаса, этот стыд, когда от тебя на улице отворачиваются знакомые, люди, которые тебя знали годами, которым ты, твоя семья годами делали только хорошее. И всего этого оказалось недостаточно, пара статей в газете перечеркнула это все. Я, Маргарита Алексеевна, старый человек, я уж останусь как есть, поздно мне фамилию менять и паспорт переделывать, но молодежь я не сужу, не сужу. Зачем им насмешки, процентная норма, слухи, анекдоты эти отвратительные, зачем?
– Я не понимаю, – пробормотала Марго, – вы хотите сказать, что…
– Я хочу сказать, дорогая Маргарита Алексеевна, что не стоит вам в это все лезть, оставайтесь собой, Бородиной Маргаритой Алексеевной, живите полноправной и полноценной жизнью, недоступной всяким Рабиновичам и Гурвичам. Я думаю, я почти уверена, что ваши родители, я полагаю, мы с ними примерно одного возраста, они бы со мной согласились.
– Но я не собираюсь никуда лезть, – возразила Марго. – Я всего лишь хочу узнать о них, об их жизни.
– Если вы не хотите становиться частью этой жизни – то зачем вам о ней знать? А если хотите, что ж, это очень непростая, полная унижений и неравенства жизнь.
– У меня в классе есть мальчик, Циммервальд, – медленно сказала Марго. – Мальчик как мальчик, никто его не преследует, не унижает, никто над ним не смеется.
– Вы уверены? А вы знаете, что в младших классах Циммервальд все переменки просиживал в библиотеке, потому что Никифоров заставлял его ходить по положенной на землю веревке и кричал: «Жид по веревочке бежит»?
– Я… не знала. Меня еще не было тогда. В смысле – в школе не было.
– Даже если бы вы были – вам же такого не скажут. И не расскажут. Чтобы понять, что такое антисемитизм, надо быть евреем.
– Циммервальд очень отличается от других детей. У него другие интересы, другой уровень развития, таких всегда не любят.
– Вы еще скажите, что он носатый, некрасивый и в очках, – усмехнулась библиотекарша. – Просвирин ваш тоже умный, не глупее Циммервальда, но ему почему-то так не доставалось.
– Он хороший спортсмен, умеет за себя постоять.
– Эх, Маргарита Алексеевна, – вздохнула библиотекарша, собрала чашки на крошечный жостовский подносик и вышла в коридор. Марго закрыла глаза, пытаясь остановить верчение мыслей. У нее было странное ощущение, как будто вокруг нее собралась огромная толпа и все эти люди говорили одновременно, пытаясь что-то объяснить ей, а она никак не могла их понять.
Библиотекарша вернулась, убрала чашки и кипятильник, поинтересовалась:
– Напугала я вас?
– Н-нет, я просто… была не готова.
Нонна Семеновна усмехнулась, достала из стола чистый лист, попросила:
– Напишите мне, как звали ваших родителей. Я спрошу у мамы, может быть, вместе мы что-нибудь вспомним, в конце концов, не так уж и много в Корачеве евреев. И знаете что, приходите к нам с мамой в гости в эти выходные, и там мы еще раз все обсудим.
– Неловко как-то, – смутилась Марго, – я не…
– Ловко, ловко, – перебила библиотекарша и улыбнулась. – В конце концов, если о нас все равно ходят слухи, что мы друг дружку всюду тянем, так пусть уж они будут обоснованными.
В субботу они встретились с Ленкой.
– Спорим, у тебя серьезные новости, – сказала Ленка, едва они сели за свой обычный угловой столик. – Уж больно у тебя вид загадочный. Ну давай, выкладывай. У меня тоже есть новостишки, но ты первая.
Марго молча выложила на стол свидетельство об усыновлении. Ленка прочитала раз, другой, третий, взяла в руки, поднесла к глазам, зачем-то посмотрела на свет. Марго молчала.
– Да-а, – протянула Ленка. – Серьезные новости. Что делать будешь?
Марго начала рассказывать, как ходила в загс и на завод, как встретилась с Волковой, с Владиком. Про Глеба она решила пока не говорить. Ленка слушала молча, не перебивала, вопреки обыкновению, и чем дальше слушала, тем больше хмурилась, так что под конец настроение у Марго
