назад, представляете?
Марго кивнула, поблагодарила за сочувствие. Как это часто с ней бывало, решение вдруг пришло ниоткуда, но твердое и ясное, и, хотя шла она в класс с ощущением, что идет на эшафот, никаких сомнений в ней было. В классе были распахнуты все окна, веял майский свежий и вольный ветерок, ребята сидели на подоконниках, на партах, нарядные, красивые, веселые. Она глянула на стол, на котором лежало два букета, мельком подумала, что два – это не так уж и плохо, постучала указкой. Класс нехотя разбрелся по местам.
– Наш последний классный час, – сказала Марго. – Можно не спрашивать об отсутствующих, не открывать журнал, не стыдить отстающих и не хвалить отличников.
Ребята засмеялись, Голохватов демонстративно захлопал в ладоши.
– Можно было бы весь этот час посвятить трогательным воспоминаниям о том, как прошли эти десять лет, ведь школа – это не только контрольные и оценки. Но вспоминать вы можете и без меня, а я хочу поговорить с вами о другом.
Она встала, чувствуя, что должна видеть их всех, все тридцать два лица сразу.
– Мне двадцать пять лет. Я старше вас всего на восемь лет. При такой маленькой разнице в возрасте трудно завоевывать у вас авторитет, и нехватка жизненного опыта ощущается постоянно.
Она замолчала, обвела класс глазами. Большинство смотрели настороженно: что еще выкинет эта «безумная Марго», она знала, что они ее так называли. Некоторые смотрели с интересом. Калюжный, как обычно, смотрел в окно. Голохватов возился с чем-то под партой, время от времени хитро на Марго поглядывая.
– Есть и преимущество в такой маленькой разнице. Она означает, что я достаточно хорошо помню свою собственную школу, и свой класс, и свои семнадцать лет.
Лена Яновская презрительно оттопырила губу, видимо, решила, что сейчас Марго ударится в воспоминания.
– Эта уверенность в том, что я помню, как живется человеку в семнадцать лет, сыграла со мной злую шутку. Мне казалось, так я себя помнила, что вы достаточно взрослые люди, чтобы понять, что стоит и что не стоит писать в классный дневник, в тетрадку, которая свободно гуляет по классу и может с легкостью попасть в учительские руки. Я ошиблась. Вы оказались недостаточно взрослыми. Эта ошибка обошлась нам всем довольно дорого, и за это я прошу у вас прощения.
Класс молчал, смотрел на нее, кто удивленно, кто недоверчиво.
– Да бросьте вы, Маргарита Алексеевна, – лениво протянул Просвирин. – Мы извинились, Холер… Калерия Аркадьевна простила, хорошо же все кончилось. Можно сказать, мы выучили урок.
Класс загудел одобрительно.
– Урок вы выучили, это правда, – медленно сказала Марго. – Только совсем не тот, что я хотела вам преподать. Совсем не тот. Урок конформизма, урок готовности пожертвовать принципами из страха перед последствиями.
– Но вы же сами… – начала Лена Яновская.
– Да, я сама вам это предложила, – не дослушав, перебила Марго. – И за это я второй раз прошу у вас прощения. За то, что не смогла отстоять вашу правду, ваше право говорить то, что думаете, и так, как думаете, между собой. Я очень испугалась – не за себя, за вас, за то, что скандал может лишить медалистов медалей, помешает многим поступить, что вы потеряете год, а некоторые и все три, если их заберут в армию. Мне показалось, что тетрадка с глупыми грубыми стишками не стоит того, чтобы портить вам жизнь. Я была неправа. Дело не в тетрадке, дело в принципе, как совершенно справедливо заметил Игорь Калюжный. К сожалению, в своем стремлении уберечь вас от серьезных последствий я к нему не прислушалась. Но я была не права, а он был прав. Спасибо тебе, Игорь.
Она снова умолкла. Теперь в классе стояла такая тишина, что слышно было, как за стеной, в соседнем классе, пели под гитару. Краем глаза она заметила, что Калюжный больше не смотрит в окно, а глядит прямо на нее с недоверчивой усмешкой. Упрямо тряхнув головой, она продолжила:
– Умение не поддаваться общественному давлению, даже противостоять ему. Умение не оправдывать свои поступки расхожими фразами «как все, так и я», «лбом стены не прошибешь», «один в поле не воин». Умение не жертвовать своим достоинством во имя хорошего аттестата и прекрасного будущего. Это одно из тех редких умений, что с годами не совершенствуются, а, наоборот, исчезают. Как правило. Так что те, кто растерял его к семнадцати годам, вряд ли обретут его впоследствии. А это одно из самых важных наших умений. Именно такие люди двигают человечество вперед – те, кто не боится выйти из привычных рамок, не боится думать самостоятельно, вопреки общепринятому, не боится пострадать во имя истины. Или во имя сохранения достоинства. К сожалению, понятие «честь» потихоньку вытесняется из нашего обихода. На людей XIX века, готовых смывать оскорбление кровью, мы смотрим снисходительно. Между тем, что такое честь? Это готовность пожертвовать многим, всем иногда, во имя своих принципов.
Я желаю вам – да и себе – беречь свою честь. Это мое главное вам пожелание в тот момент, когда вы, как принято выражаться, уходите в самостоятельную жизнь. На прощание я прочитаю вам одно стихотворение, возможно, некоторые его уже слышали, но мне все же хочется вам его прочитать. Называется оно «Петербургский романс».
…Быть бы мне поспокойней,
Не казаться, а быть!
…Здесь мосты, словно кони, —
По ночам на дыбы!
Здесь всегда по квадрату
На рассвете полки —
От Синода к Сенату,
Как четыре строки!
Здесь над винною стойкой,
Над пожаром зари,
Наколдовано столько,
Набормотано столько,
Что пойди – повтори!
Все земные печали —
Были в этом краю…
Вот и платим молчаньем
За причастность свою!
…Мальчишки были безусы —
Прапоры и корнеты,
Мальчишки были безумны,
К чему им мои советы?!
Лечиться бы им, лечиться,
На кислые съездить воды —
Они ж по ночам: «Отчизна!
Тираны! Заря свободы!»
Полковник я, а не прапор,
Я в битвах сражался стойко,
И весь их щенячий табор
Мне мнился игрой, и только.
И я восклицал: «Тираны!»
И я прославлял свободу,
Под пламенные тирады
Мы пили вино, как воду.
И в то роковое утро,
Отнюдь не угрозой чести,
Казалось,
