куда как мудро
Себя объявить в отъезде.
Зачем же потом случилось,
Что меркнет копейкой ржавой
Всей славы моей лучинность
Пред солнечной ихней славой?!
…Болят к непогоде раны,
Уныло проходят годы…
Но я же кричал «Тираны!»
И славил зарю свободы!
Повторяется шепот,
Повторяем следы.
Никого еще опыт
Не спасал от беды!
О, доколе, доколе
И не здесь, а везде
Будут Клодтовы кони
Подчиняться узде?!
И все так же, не проще,
Век наш пробует нас —
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь
В тот назначенный час?!
Где стоят по квадрату
В ожиданье полки —
От Синода к Сенату,
Как четыре строки?!
Она дочитала, перевела дыхание, бросила быстрый взгляд на часы. Оставалось несколько минут до звонка.
– Интересный стишок, – протянул Просвирнин.
Голохватов вдруг вытащил руки из-под парты и поставил на стол маленький черный ящичек. Марго пригляделась, Голохватов нажал на ящичек пальцем, что-то щелкнуло, и Марго услышала свой собственный голос: «Смеешь выйти на площадь в тот назначенный час?!»
Кассетный магнитофон. Она побледнела, представив сцену в директорском кабинете, но взяла себя в руки, сказала небрежно:
– Я рада, Андрей, что у тебя останется на память моя последняя речь.
И вдруг они захлопали. Это было так неожиданно, что она растерялась, и спас ее только звонок, прозвучавший как сигнал об освобождении. Они окружили ее плотным тесным кольцом, они говорили «спасибо», «мы вас будем помнить» и прочие вещи, от которых у нее кругом шла голова, и невозможно было поверить, что они говорят это ей. Прозвучал звонок на следующий урок, и она побежала в 7 «А», так до конца и не поверив, что это и вправду было.
Возвращаясь из школы домой, она почувствовала, что за ней следят. Кто-то шел за ней, Марго слышала сзади шаги и чувствовала затылком взгляд – она всегда чувствовала чужие взгляды. Свернув за угол, она спряталась в ближайшей арке, ведущей в проходной двор, осторожно выглянула и увидела стоящего прямо напротив арки Калюжного. В растерянности она вышла из арки, он заметил ее, но не убежал, остался на месте.
– Ты что, Игорь? – спросила Марго. – Случилось что-нибудь?
– Нет. Я просто хотел что-то вам сказать не в классе.
Накрапывал дождь, и она предложила:
– Пойдем ко мне, чаю попьем?
Обычно она учеников к себе не звала. Многим ее быт показался бы слишком простым, даже убогим. Но, во-первых, он уже и не ученик почти, а во-вторых, она была уверена, что он не будет смотреть свысока на их старую мебель и алюминиевую посуду.
– Пойдем, – согласился он, протянул руку, забрал у нее тяжелую сумку с тетрадями. И она опять удивилась его внутренней свободе, такой редкой в людях вообще, а в семнадцатилетних людях в особенности.
Мать засуетилась, полезла в сервант доставать парадный сервиз, Марго остановила ее, разлила чай по стаканам, выложила на блюдечко пряники, купленные по дороге.
Наскоро выхлебав свой чай, мать ушла, Марго с Игорем остались на кухне вдвоем. Он повертел в руках стакан, провел пальцем по узорам подстаканника и произнес, не глядя на Марго:
– Я хотел сказать вам спасибо.
– За что? – удивилась Марго.
– Пока вы к нам в класс не пришли, я думал, что все взрослые такие, как мой отчим.
– А какой у тебя отчим? – спросила Марго. Спрашивать не стоило, но ей было уже все равно.
– Он делает только то, что приносит ему пользу. Только то, что можно, что все одобряют, – четко сформулировал Калюжный, и было видно, что сформулировал не сейчас. Не на ходу.
– Многие люди так живут, – осторожно заметила Марго.
– Большинство так живет и даже не понимает, как это унизительно, все время нащупывать рамки.
– Когда от человека зависят другие люди, он не всегда может позволить себе роскошь делать то, что хочет.
– Но вы же позволяете.
– Я – другое дело, Игорь. Я живу с матерью, мать моя уже на пенсии, даже если завтра я исчезну, она худо-бедно выживет. Больше от меня никто не зависит. Я могу себе это позволить, понимаешь? А у твоего отчима жена и двое маленьких детей.
– Вы хотите сказать, что он прав?
– Я хочу сказать, что между «да» и «нет» есть огромное пространство компромисса, и где именно в этом пространстве располагается человек, зависит от очень многих обстоятельств. Иногда, часто, обстоятельства эти не в нашей власти. И тогда даже я не могу с ними бороться.
– Так зачем же вы говорили нам это все сегодня?
– Потому что вы еще молоды и у вас еще есть этот выбор, именно сейчас вы его и делаете. И стоит он еще не так дорого.
Он помолчал, встал, спросил, глядя мимо нее:
– Можно я буду приходить к вам иногда?
– Приходи, конечно, – сказала Марго. Странная мысль вдруг пришла ей в голову, и, провожая его до двери, она была рада, что мать не зажгла света и он не видит, как она покраснела.
III
Ровно через неделю, как всегда верный слову, Владик позвонил. Встретились они на той же лавочке.
– Ну? – спросила Марго после трехминутного молчания.
– Я сделал запрос. Такого дела нет.
– Как нет?
– Нет.
– Владик, этого не может быть. Я совершенно точно знаю, что их сбила машина.
– 24 июля 1954 года было зарегистрировано только одно ДТП. Два грузовика.
– Так, может, это оно и есть?
– Нет пострадавших.
– Владик, у меня есть свидетель, к ней приходила милиция, расспрашивала.
Он пожал плечами, достал из кармана сложенный вчетверо тетрадный листок, протянул ей:
– Список архивов, куда стоит писать. Приложи копии всех документов.
Марго взяла листок, положила в сумку, сказала себе, что он и этого мог не делать, но успокоиться было трудно, и она встала, подошла к пруду, понюхала пушистый, махровый сиреневый куст. Он тоже поднялся, подошел к ней и встал рядом, медленно, едва уловимо раскачиваясь с пятки на носок и с носка на пятку. Это манеру она тоже знала, это значило, что он думает.
– Я хотел сказать, Рита. Брось это.
– Почему?
– Хочешь быть Риной Самуиловной Рихтер?
– Владик, я уже Рина Самуиловна Рихтер, хочу я того или не хочу.
– Так труднее жить.
– Не знаю,
