Почему колыбельные?
– Я помню, что мама пела какую-то песню, не по-русски. Я почти ничего больше не помню, только как она пела мне, и я подумала… может быть…
– Ну конечно, есть, – сказала старушка. – Много. Даже я помню а биселе.
– А вы можете мне напеть? – попросила Марго.
– С удовольствием.
Старушка откашлялась, велела дочери:
– Нойме, что же ты, открой инструмент, помоги мне.
Нонна Семеновна села за пианино, старушка запела тонким, дребезжащим голоском одну, вторую, третью. Слушать было грустно, но Марго дослушала до конца, поблагодарила.
– Не то? – догадалась старушка.
Марго виновато покачала головой. Ребекка Моисеевна задумалась, сказала:
– Спою вам еще одну, а там буду с подругами советоваться.
Она затянула медленно, тоненько:
– Шлоф майн фейгеле, маз цу дайн ейгеле. – И слезы вдруг полились у Марго сами собой.
Пятнадцать лет, с того дня, как ушел от них отец, она не плакала. Не заплакала даже на распределении, даже прощаясь с Борькой. Но теперь плакать было можно, потому что она снова была маленькой девочкой на большой мягкой кровати с железной спинкой и мама пела ей и держала ее за руку. Старушка остановилась, Нонна Семеновна, сидевшая у Марго за спиной, продолжала играть. Марго быстро утерла слезы кулаком, спросила:
– О чем эта песня?
– Обычная колыбельная, – сказала старушка, тактично глядя в окно. – Спи, мой птенчик, закрой глазки, прилетит ангел, накроет тебя крылом, защитит от бед. Если хотите, я напишу вам слова.
– Да, пожалуйста, – попросила Марго. – И я, наверно, пойду. Спасибо вам.
Поздно вечером, лежа без сна на своем стареньком кресле и глядя в темное окно, она позволила себе додумать до конца мысль, пришедшую ей в голову в первый же вечер после разговора с матерью, – теперь она может уехать к Борьке. Может, но не уедет. И дело тут не только в матери, хотя и в ней тоже. Нужна ли ему Марго сегодня, четыре года спустя, и нужен ли ей он, не тот Борька, которого она помнит и до сих пор любит, самой себе боясь в этом признаться, а тот, которым он стал за четыре года в далекой, непонятной стране.
II
В четверг с утра она отправилась на переговорный пункт, по дороге бросив в почтовый ящик письмо в Красный Крест. Телефонистка долго вызванивала Могилев, Марго терпеливо сидела на жестком неудобном стуле, слушала доносящиеся из кабинок невнятные обрывки чужих разговоров, наблюдала словно в пантомиме, как люди беззвучно плачут и смеются за стеклянными стенами. Наконец вызвали и ее.
Она вошла в кабинку, сняла трубку, долго ждала соединения. В трубке пищало и свистело, и Марго представляла себе, как крошечная птица летит со скоростью звука внутри провода, перенося в клюве слова. После шестого гудка в трубке щелкнуло и официально-равнодушный голос сказал:
– Госархив Могилевской области. Стол справок.
– Добрый день. Я разыскиваю своих дедушку и бабушку, связь с ними потерялась во время войны, и я…
– Частное лицо или организация? – перебил голос.
– Частное лицо.
– Оформите запрос через горсправку, – сказал голос, и в трубке запиликали короткие гудки.
Марго вышла на улицу, не зная, то ли сердиться, то ли смеяться собственной глупости. Ближайший киоск был у крытого рынка, и такое нетерпение вдруг ее одолело, что она не стала ждать трамвая, пошла пешком. Киоск был открыт, внутри крошечной будочки сидела смуглая пышнотелая матрона, такая пышная, что непонятно было, как она втиснулась в будочку. Марго поздоровалась.
– Слушаю вас, – не слишком приветливо отозвалась женщина.
– Я разыскиваю своего дедушку, – начала Марго, женщина перебила:
– В Корачеве?
– Нет, в Белоруссии.
– Справки об иногородних гражданах предоставляются только по почте. Справки предоставляются только об адресах граждан, проживающих в городах или районных центрах. О гражданах, проживающих в сельской местности, наша служба справок не дает, – казенным голосом сказала женщина. – Тридцать копеек за человека.
– Дайте мне десять бланков, – попросила Марго.
Получив карточки, она отошла к фонтану, села на скамейку, достала зеленую тетрадку, в которую давно переписала все имена и фамилии, и заполнила анкеты на двух бабушек, двух дедушек, отцовских дядю, братьев и сестру и соседку, прятавшую мать. На второй половине каждой карточки она каллиграфически тщательно вывела свои имя и адрес.
– Вы мало данных указали, – заметила матрона в киоске, принимая у Марго бумаги. – Чем больше данных, тем легче искать и лучше результаты.
– Все, что знаю, – развела руками Марго. – А когда ждать ответов?
– Не могу сказать, мы пошлем запрос в Белоруссию, они ответят вам по почте.
Мать, после месячного перерыва дорвавшаяся до кухни, сварила обед из трех блюд и напекла пирожков с ливером. Пока ели, мать поглядывала на Марго с непонятным выражением, словно хотела что-то сказать, но не решалась, и Марго не выдержала, огрызнулась:
– Мам, ну что ты на меня так смотришь? Если я что найду, я тебе тут же расскажу.
– А я что, я ж ничего, я молчу, – испуганно забормотала мать, и Марго сделалось стыдно.
– Мам, скажи, вы меня усыновили в сентябре?
– В сентябре, – закивала мать, – восемнадцатого сентября нам бумажку выдали.
– А Рихтеры погибли в конце июля. Получается, меньше двух месяцев, это ведь очень быстро?
– Быстро, – согласилась мать. – Мне и Леша тогда сказал, что больно быстро, словно упрятать тебя хотят. А я говорю, дите неразумное, от кого его прятать-то.
– А он?
– Не помню. Засмеялся, поди, он завсегда надо мною смеялся.
Марго встала из-за стола, поцеловала мать, ушла к себе. Прошел уже месяц с тех пор, как начала она свои поиски, но ответов как не было, так и нет, а вопросов становилось все больше и больше.
В пятницу, когда она вошла в учительскую, в ее ячейке лежали сразу две записки. Одна была написана кудрявым почерком секретарши Надежды Николаевны: «Звонила Волкова, просит позвонить». Вторая была от директрисы. «Зайди ко мне», – было написано на зеленоватом листке для заметок резким, четким, директорским почерком. Марго вздохнула. Последний звонок был две недели назад, и она надеялась, была уверена, что обошлось, что Голохватов своей записью ни с кем не поделился. Подумав немного, она решила, что так даже лучше. Решиться было трудно, а так выходит – судьба.
Директриса разговаривала по телефону, точнее, слушала, время от времени вставляла «да, конечно» и быстро, часто кивала, словно забыв, что собеседник ее видеть не может. Кончив говорить, она резко бросила трубку на рычаг, встала, посмотрела на Марго и сказала сердито:
– Из гороно звонили. Тобой интересовались.
Марго молчала.
– Ты что такое на последнем классном часе плела? Я тебя предупреждала, что
