громко, отчаянно, ее понесло куда-то, потащило, завертело, и все исчезло. Проснулась она от собственного задавленного крика, вскочила, посидела, пытаясь унять дрожь, пошла на кухню, уронила кружку, подняла. Мать спросила сонным голосом:
– Ты чего не спишь, Рита, болит чего?
– Ничего не болит, пить захотелось, – откашлявшись, ответила Марго.
– Мне тоже воды принеси, – попросила мать, включая ночник.
Марго принесла матери кружку, разлив половину по дороге.
– Что это трясет тебя как? – забеспокоилась мать. – Дай-ка лоб потрогаю.
– Плохой сон приснился, – сказала Марго. – Очень плохой сон.
Заснуть больше не удалось, до утра она просидела на подоконнике, наблюдая, как медленно отступает, рассеивается темнота, и размышляя, был ли это просто сон, или предвидение, или, наоборот, воспоминание.
В понедельник она отправилась в школу – прощаться. В учительской сдвинули столы, достали из шкафа припасенную для таких случаев клетчатую клеенку, Марго поставила на стол две миски с материными пирожками, тарелку с кооперативной колбасой, тарелку с сыром, коробку конфет, вторая учительница литературы, милейшая, добрейшая Людмила Сергеевна, выставила банку соленых огурцов, директриса достала две бутылки «Киндзмараули», все загудели, она засмеялась:
– Гулять так гулять, девочки, – и добавила, покосившись в угол, где беседовали военрук Павел Петрович, физрук Алик и завхоз Николай Васильевич, – и мальчики тоже.
Расселись, Алик сбегал в столовую, принес тарелки и стаканы, разлил вино. Директриса встала, улыбнулась Марго через стол:
– Маргарита Алексеевна, первый тост за тебя. На мой взгляд, ты делаешь большую ошибку, учитель ты хороший, предметник тоже неплохой, с годами стала бы отличным. Но, как говорится, сердцу не прикажешь, не лежит душа – значит, так тому и быть. В любом случае, желаю тебе удачи, она тебе очень потребуется. Удачи и терпения.
Она выпила вино и села, другие учителя потянулись к Марго чокаться, заговорили все разом, кто жалел, кто отговаривал, кто поздравлял.
– А я считаю, что Маргарита правильно поступила, – громко сказала англичанка Элеонора Максимовна. – Посмотрите на меня. Мечтала стать переводчицей, по конгрессам ездить или книжки переводить, в школу пошла временно – и что? Мне едва сорок, а я уже дни до пенсии считаю. 3642 дня осталось. 3642 дня учить болванов, которым этот английский совершенно не нужен и те три слова, что удалось в них впихнуть, они забудут сразу после выпускного. Возимся с болванами, на хороших ребят времени не остается. А что делать? Среднюю успеваемость нужно держать, а то неприятности, выговоры. И уйти не могу – кому я теперь нужна. Нет уж, уходить – так сразу. Как понял, что не твое, – так и уходить. Пока молодая, пока еще надежда есть.
– А я уже сорок лет работаю, как в семнадцать лет встала к доске в сельской школе, так и стою, – сказала Ольга Федоровна. – И ничего, не устала, детей люблю и предмет свой люблю. И детям эту любовь передаю. А ведь многие думают, что история – скучный предмет.
– Значит, у вас призвание, а у меня нет, не всем дано. А кушать всем хочется.
– Когда дело делаешь хорошо, добросовестно, душу вкладываешь, то и любовь к нему приходит, и призвание.
– Мне кажется, – заметила Марго, – как раз наоборот. Чтобы хорошо делать свое дело, его надо любить.
– Можно так всю жизнь кузнечиком проскакать, Маргарита Алексеевна, то не люблю, это не нравится, – резко возразила Ольга Федоровна.
– Огурчики совершенно выдающиеся, – вдруг воскликнул военрук и громко хрустнул соленым огурцом. – Ваши ведь, Людмила Сергеевна? И как это они у вас такие хрусткие получаются, просто уму невообразимо.
И все заговорили об огурцах, о соленьях и маринадах, делились семейными рецептами и секретами, приглашали друг друга в гости. Марго тихо вышла в коридор, следом выскользнула Элеонора, сказала:
– Не слушай ты их. Все эти «стерпится», «слюбится» – это от страха. Я побоялась, а ты не боишься и молодец.
Снова открылась дверь учительской, вышла Нонна Семеновна, постояла на пороге, подошла к соседнему окну, посмотрела выжидающе. Элеонора обняла Марго и вернулась обратно в учительскую, к сплетням, к огурчикам, к «Киндзмараули». К привычной и не такой уж плохой жизни. Библиотекарша подошла к Марго, протянула два сложенных пополам тетрадных листа.
– Мама просила вам передать. Она расспрашивает своих приятельниц, если что-то всплывет, как я могу с вами связаться?
– Я дам вам телефон подруги, – подумав, сказала Марго. – Попросите Лену и скажите ей, что у вас есть новости для меня. Я ее предупрежу. И… спасибо вам.
– Вы маме понравились. Это нечасто бывает, она очень разборчива. Она… мы будем рады, если вы иногда заглянете на чай.
Выйдя из школы, Марго пошла на задний двор, села на скамейку под старым кленом. Вот и кончилось, и не будет больше в ее жизни ни уроков, ни тетрадок, ни 10 «Б», ни 7 «В», ни линеек, ни сборов, ни родительских собраний. Будущее всегда представлялось ей огромным круглым залом с множеством дверей. Можно было открывать эти двери, смотреть, что там, за порогом, – и возвращаться в светлый, чистый, безопасный зал, если за дверью таилась неприятность или опасность. А если не таилась, то можно было войти в комнату и гулять по ней, пока не надоест.
Теперь одна из дверей захлопнулась, скорее всего, навсегда. Было грустно и немного страшно, но она знала, что это была не ее дверь, не ее комната.
В руках она все еще держала два тетрадных листка. На первом каллиграфическим, дореволюционного качества почерком были выведены русские слова колыбельной, второй был исписан странными буквами, похожими одновременно и на рыболовные крючки, и на пляшущих конан-дойлевских человечков. Аккуратно сложив листы пополам, она убрала их в сумку и пошла домой.
В середине июля пришли ответы из адресного стола. Ни гражданин Рихтер Исаак Гедальевич, ни гражданка Рихтер Хава Насоновна, ни все остальные родственники прописанными-выписанными в Могилевской области не значились. Спустя неделю пришел последний, десятый ответ. По сведениям адресного бюро (стола) гр. (ка) Янковская Стефания Андреевна проживала в г. Остренск БССР, по ул. Калинина, д. 69.
Марго аккуратно сложила все бумаги в папку с надписью «Ответы» и поехала на вокзал покупать билет до Могилева.
Глава 5
I
«Ту-да, ту-да, – стучали колеса поезда. – Ту-да, ту-да». Марго смотрела в окно, на усталую желтоватую зелень и выгоревшее небо конца лета. Редкие березы, протыкавшие тут и там тяжелый, плотный папоротниковый ковер, сменились густым подлеском, потом и сам лес подступил к дороге: широкие ели, опустившие к земле тяжелые лапы, словно натруженные шершавые руки; сосны, высокие и прямые, как огромные колонны;
