корявые мощные дубы со змеящимися во все стороны ветками. Лес всегда успокаивал ее, он был неизменен, такие же сосны и дубы росли рядом с античными храмами и вокруг средневековых замков, и оттого, что в мире есть что-то неизменное, постоянное, почти вечное, жить становилось не так страшно. Ей всегда казалось, что слова «дерево» и «древность» были однокоренными неслучайно.
На вокзал ее провожал Глеб. Встретились они на Ленкиной свадьбе, за день до отъезда, встретились неожиданно и так обрадовались друг другу, что уже после третьего тоста Марго ушла из-за центрального стола, где ей, как подружке невесты, положено было сидеть. Ушла, сняла с себя дурацкую красную ленту через плечо, которую нацепили на нее в загсе, и села рядом с Глебом, за стол друзей жениха. Ленка кивнула издали и показала большой палец. Со свадьбы они ушли последними, оставив в зале только Ленкиных родителей и Серегину мать, собиравших в сумки недопитое и недоеденное. Долго бродили по городу, дошли до набережной, опустились на прохладные влажные ступени широкой лестницы. Пара школьников, сидевших в обнимку у самой воды, покосилась на них недовольно.
– Я завтра уезжаю, – сказала Марго. – В Белоруссию.
– Надолго?
– Не знаю. Недели три – месяц.
– Можно спросить, зачем?
– Это очень сложно, Глеб. Я же сказала тебе, объясню в декабре.
– Но если уж мы встретились.
– Если уж мы встретились, – задумчиво повторила Марго.
С реки тянуло сыростью, было холодно даже в Глебовом пиджаке, но уходить не хотелось. С ним можно было молчать, редкое, очень ею ценимое качество.
– Это долго объяснять. Долго объяснять, трудно объяснить. Не время сейчас и не место, – сказала она наконец. – И я сама еще не все понимаю.
– Я могу помочь?
– Разве что донести чемодан, – засмеялась Марго, но он не подхватил шутку, спросил серьезно:
– Во сколько у тебя поезд?
– Зачем я тебе сдалась? – спросила Марго. – Разговариваю загадками, встречаться не хочу, о себе не рассказываю, о тебе не расспрашиваю.
– Не знаю, сам удивляюсь, – усмехнулся он. – Каждый день о тебе думаю все эти три месяца. Нужная часть, как в головоломке.
– В какой головоломке? – не поняла Марго.
– Танграм, например. Чтобы его сложить, нужны все семь частей, и только эти семь частей, и ничего, кроме них.
– И в какой головоломке я нужная часть?
– В моей картине жизни. Без тебя больше не складывается.
«Мы всего шесть раз виделись», – хотела сказать Марго, но промолчала, просто погладила его по руке. Он взял ее руку в свои, спросил:
– Но писать тебе можно будет?
– Могилев, главпочтамт, до востребования.
– Кому?
Марго засмеялась, он посмотрел удивленно.
– Вот видишь, – сказала она, вставая. – Даже на этот вопрос нет простого ответа. Пиши Бородиной Маргарите Алексеевне.
У подъезда, прощаясь, Марго встала на цыпочки и поцеловала его. Он подхватил ее на руки, и высвободиться она смогла только через четверть часа, вбежала в подъезд, не зная, от него ли бежит, от себя ли, поднялась на площадку между первым и вторым этажом и долго смотрела, как темная высокая фигура кружила по двору, сидела на лавочке, стояла под окнами. С рассветом он ушел, она спустилась на первый этаж, осторожно открыла дверь, прошла на цыпочках в свою комнату и заснула, едва успев стащить платье.
– Видно, свадьба веселая была, – заметила мать, когда в полдень Марго вышла из душа.
– Очень веселая, – согласилась Марго. – Напрасно ты не пошла.
– Да я там не знаю никого.
– Неправда, и тетю Веру ты знаешь, и дядю Витю. И с Серегиными родителями десять лет на родительских собраниях сидела.
– То когда было. Теперь уж они и не вспомнят, нужна я им. Никому я не нужна, даже тебе.
– Мам, ну как тебе не стыдно?
– А чего мне стыдиться? Была бы нужна, не поскакала бы за тридевять земель неведомо чего искать.
– Мам, – устало сказала Марго, усаживаясь за стол. – Я же тебе объясняла.
Мать не ответила, поджала обиженно губы, села в угол, обмакнула в чай сушку.
– Значит, так, – учительским голосом произнесла Марго. – Я буду звонить тете Гале раз в неделю. Она будет приходить к тебе дважды в неделю. Если у тебя что-то заболит, у тебя есть телефон Светы Тарпищевой, она обязательно поможет. Если трубу опять прорвет, позовешь соседа со второго этажа, я с ним говорила.
– Как же, буду я чужим людям докучать, – глядя на сушку, пробормотала мать.
– Мам! – не выдержала Марго. – В прошлом году я уезжала в отпуск, и в позапрошлом, и до того, и все выжили. Ну что ты как маленькая?
– А ну как не вернешься, – сказала мать и всхлипнула.
– Ну почему я не вернусь? Почему?
Мать отмахнулась, вытерла фартуком слезы, Марго отправилась собирать чемодан.
В четыре часа в дверь позвонили. Марго побежала открывать – в дверях стоял Глеб.
– Я бы пришел на вокзал, но ты не сказала, каким поездом едешь, – выпалил он, и Марго посторонилась, пропуская его в комнату. Может, и неплохо, что мать будет знать о нем.
– Мам, – сказала она матери, выглянувшей из кухни, – познакомься, это Глеб. Ольги Петровны внук, помнишь, в больнице?
Мать ахнула, стащила фартук, пригладила волосы, представилась, церемонно, лодочкой, протягивая руку:
– Бородина Антонина Петровна.
– Пьем чай, и на вокзал, – приказала Марго.
Мать засуетилась, полезла в сервант за парадными чашками и блюдцами, достала коробку мармелада.
– Я не принес ничего, – извинился Глеб, – я…
Марго закрыла ему рот ладонью, потащила на кухню, усадила за стол.
– Это вы с Ритой с больницы знакомы, Глеб? – поинтересовалась мать, разливая чай.
– Да, три месяца.
– Надо же, какая секретница, не сказала мне ни слова. А кем вы работаете?
– Мам!
– Я инженер, работаю в проектном институте.
– Рита учительницей работала. А теперь не знаю уж, что с ней будет.
– Мам!!
– Да молчу, молчу, – сказала мать с досадой. – Будто переменится что, если я скажу.
На вокзал они приехали рано, потому что мать настояла, что выезжать надо за два часа. Сама она ехать отказалась, объявила, что не желает на людях слезы лить. Выпили по бокалу вина в вокзальном ресторане, Глеб помог ей занести в вагон чемодан, забросил его на багажную полку. Сидевшая напротив пожилая женщина разглядывала их с нескрываемым любопытством, и Марго вышла с ним в вагонный тамбур, быстро, едва касаясь, поцеловала и велела:
– Все, иди.
Потом вернулась в вагон, залезла на свой верхний этаж и долго лежала, ни о чем не думая, ничего не вспоминая, просто слушая стук колес.
В Москве у нее была пересадка. Раньше, в прежней жизни, она побежала бы по музеям, по
