и независимый нрав. Как у тебя.
– Кто писал? – переспросила Рита.
– Один французский сплетник.
Рита уставилась на него в недоумении, не зная, обижаться или гордиться, он сказал:
– Какая разница, кто писал. Главное, что это есть. У нее и у тебя.
Так Рита стала Марго и никак иначе сама себя с тех пор не называла. Но другим так называть себя не разрешала, никому, кроме Борьки.
Когда он сказал ей, что получил разрешение на выезд, первая мысль ее была почему-то: теперь никто больше не будет называть меня Марго.
Стояла осень, октябрь, та короткая пора, когда на одной ветке можно найти и желтые, и зеленые, и красные листья. Ветер гонял по городу сухое шуршащее золото, по реке неслись сотни, тысячи крошечных желтых лодочек, сбивались в кучу на поворотах, и тогда казалось, что по реке плывет огромная желтая рыба, выставив над водой длинную, широкую чешуйчатую спину. Воздух казался рябым от сотен парящих листьев, оранжевых, желтых, багряных, пурпурных. Было тепло и сухо, и они все время гуляли, куда-то шли, и казалось, что если остановишься, то сразу настанет неизбежное. У Марго было странное чувство, что из нее вытягивают какой-то внутренний орган, вырывают, как вырывают зуб, тянут не переставая, и больно, и невозможно дышать, и хочется, чтобы уже кончилось все это поскорее, неважно как, только чтобы кончилось, потому что невозможно больше терпеть эту боль. Борька предложил доехать с ними до Москвы, семья должна была провести там еще несколько дней, что-то доделать и дооформить. Марго отказалась. Он вздохнул. Смешной человек, до самого последнего дня он верил, что уедет не один, что она передумает, поедет жить в далекую жаркую страну, такую крошечную, что на карте ее обозначали цифрой, потому что для названия не было места.
А ведь если бы она уехала тогда, то так бы ничего и не узнала. Или узнала бы, мать бы рассказала при прощании.
– Мам! – крикнула Марго.
– Чего тебе? – отозвалась из кухни мать.
– А почему ты мне ничего не рассказала, когда Борис уезжал?
– Боялась, – выйдя из кухни, виновато сказала мать. – Кабы ты узнала тогда, уж точно бы уехала.
– Никуда бы я не уехала, – механически сказала Марго.
– Так и не пишет Борис твой?
– Я ему не велела.
– Мог и не послушаться.
– Не мог. Мам, я тебе сказать хотела, ты только не волнуйся, все живы-здоровы, но я с работы ушла.
– Как ушла? – ахнула мать.
– Как люди уходят? Написала заявление, по собственному желанию.
– Уедешь?
– Ну что ты, ей-богу, не уеду я никуда, просто не хочу в школе работать.
– И что теперь делать будешь?
– Книжки буду писать. Попробую в газету устроиться.
– Так пробовала уже.
– Еще раз попробую.
Мать села на кресло, кресло тяжело заскрипело, она сказала печально:
– А я думала, денег накопим, тахту тебе купим.
– И накопим, и купим. Ну что ты, в самом деле.
– Для чего ж ты училась столько лет?
– Мам, ну ты же знаешь, я не собиралась быть учителем, просто так вышло. Ну что ты плачешь, мам, ну ей-богу…
– Непутевая ты, – сказала мать сквозь слезы. – Шебутная. Все тебе не так. Разве жизнь так проживешь, Рита, чтоб все по-твоему вышло? Думаешь, мне больно охота было двадцать лет чужих детей смотреть? Иной раз встанешь поутру, уж так неохота на работу идти, свет белый не мил. А ничего, встанешь, пойдешь, оно все и развеется. Семьи у тебя нет, вот что я тебе скажу. Семьи нет, детей нет, вот ты и маешься. Зачем Владиславу отказала, такой человек хороший, солидный, положительный. Ну уехал Борис твой, так что же, будешь век одна куковать? А жить на что мы будем? На пенсию мою не больно-то разгуляешься.
– Мам, июнь я еще работаю, потом мне отпуск положен, оплачиваемый. А к сентябрю я что-нибудь найду. В крайнем случае в твой садик пойду, нянечкой.
– Ну да, – вставая, горько сказала мать, – для того ты пять лет в университете скамью терла, чтобы детишек на горшок высаживать. Да я со стыда помру прежде, чем ты там появишься.
Она ушла, Марго выдохнула, самое трудное было позади. Мать приняла новость гораздо легче, чем она ожидала: то ли не хотела ссориться, то ли просто смирилась с тем, что ничего путного из Марго не выйдет.
В субботу они встречались с Ленкой.
– Прикинь, – сказала та, – я уже и Сереге объяснила – на первую субботу месяца никогда ничего не планируй, это Риткина суббота, была, есть и будет.
– А он что?
– Смеется. Смотри, говорит, не вздумай рожать в первую субботу.
– А ты что, уже того?
– С ума сошла? Никаких детей, пока я ординатуру не кончу. И без детей не продышаться.
Марго кивнула, размазывая по стенкам вазочки остатки мороженого. Ленка хмыкнула, сказала:
– Слушай, я всем своим девчонкам велела, если у кого когда получится старые журналы приема посмотреть, то сразу. Но вряд ли, мне просто повезло тогда.
Марго кивнула еще раз.
– А как вообще поиски твои?
– Никак. Из архива ответа нет, так что в тупике пока. Но я вот думаю, может, мне в милицию сходить? Просто прийти и попросить: хочу понять, как родители погибли, покажите дело. А не можете показать, сами расскажите. Ну, не покажут, не расскажут, за дверь выставят. Не посадят же.
– Я тебе еще в тот раз сказала, Ритка. Не лезь ты в это во все. Родственников хочешь искать – ищи на здоровье. Я бы, например, не то что новых искать, я бы и от старых от половины избавилась, но хочется тебе – ищи. А в историю с аварией не лезь. Сама же говорила, мутная она какая-то.
– Но, предположим, я пойду и спрошу, как ты думаешь, помогут они?
– Да черт его знает. Или помогут, или на работу настучат, что ты чем не надо интересуешься. Может, и в органы сообщат.
– Пусть стучат, мне терять нечего, я уволилась.
– Та-а-к, – протянула Ленка. – Давно?
– В понедельник.
– Почему?
– Не хочу больше. Не мое.
– Что делать собираешься?
– В Белоруссию поеду.
– Когда?
– Вот после свадьбы твоей сразу и поеду.
– Настырная ты.
Помолчали.
– Мы с тобой уже старше их, – заметила Марго.
– Кого их?
– Родителей моих. Их убили, когда они моложе меня были. И я должна понять почему.
– Как знаешь, – дернула плечом Ленка.
Ночью Марго приснился странный сон. Она лежала на чем-то мягком и смотрела на розовое закатное небо. Вокруг мелькали огни, вспыхивали и гасли. Вдруг два огромных огня помчались прямо на нее, кто-то закричал рядом,
