Позднее отца перевели в Югославию, и Артур, легкий на подъем, поспешил следом. В многострадальной стране уже шла гражданская война, уже взрывали и стреляли по всей территории. И Артур начал писать репортажи с места боевых событий, а затем влился в братство волонтеров восточноевропейских стран, встал в их ряды на защиту сербов.
Съездил в Белград и Витя, но военная стезя его не привлекала. В тот приезд он повидал Артура. Возмужавший, повзрослевший Артур дружески похлопал брата по плечу. Кратко сказал, что все у него в порядке. Что планов на будущее пока не строит и что сейчас его главное дело – борьба за справедливость. Это была их последняя встреча.
Витя вернулся в Прагу и продолжил овладевать писательским мастерством. Он писал теперь книги только на русском языке и рассылал рукописи в российские издательства, но до поры до времени безуспешно.
Когда начались натовские бомбардировки Белграда, отец потерял связь с Артуром. А еще через какое-то время до него дошла весть, что старший сын погиб. С этого момента отца начали одолевать всякие хвори, да и возраст уже становился помехой для нелегкой работы репортера в горячей точке. Заслуженного газетчика отозвали из Белграда. Он вернулся в Россию, оформил пенсию.
К Вите, в Прагу, известие о смерти брата пришло одновременно с долгожданным письмом из московского издательства: ему сообщили, что готовы издать его книгу. В память о брате Виктор взял псевдоним Артур Палецкий, хотя для тех, кто прежде знал его, разумеется, оставался Виктором.
Однако гонорар за первые книги был символическим, и отец, выйдя на пенсию, уже не мог помогать взрослому сыну, живущему за рубежом. И Витя, промаявшись еще несколько лет на случайных заработках, в конце концов тоже вернулся в Москву.
А здесь книги Артура Палецкого уже были известны в определенной аудитории, и в новой тусовке автора стали называть не иначе, как Артур! Настоящим именем – Виктор – писателя называли только родители да бабушка.
Коньяк постепенно окутал меня спасительным теплом и смягчил горечь разоблачения лжеАртура, поэтому я сказала примирительно:
– Хорошо, пусть так: ты взял псевдоним для книг и для посторонних людей тоже стал Артуром, но почему мне-то ты не открыл свое настоящее имя?
– Я помнил, как ты относилась в школьные годы к Артуру и как – ко мне! Проведя параллели, не слишком рассчитывал на твою взаимность. Я-то тебя никогда не забывал. Хотя и встречался с другими девушками, всегда искал на тебя похожую. Потому, возобновив наши отношения, и назвался Артуром. Думал, что, когда ты избавишься от предвзятости, узнаешь меня получше, полюбишь, тогда и скажу правду. Извини, что использовал твой детский потенциал чувств. Не был уверен, что ты обрадуешься именно мне.
– Ты большой экспериментатор, – заметила я.
– Не обижайся. Я – писатель, мы все немного того.
– Писатели – чокнутые, психологи – чокнутые, – продолжила я его мысль. – А есть ли вообще нормальные люди?
Собеседник проигнорировал вопрос и в свою очередь спросил:
– А ты продолжала любить Артура все эти годы?
– Годы? Вряд ли. Но сейчас, когда ты появился, во мне нечто ожило. Будто замороженное в азоте тело оттаяло. Только все это относилось к настоящему Артуру, а не к тебе.
Артур-Витя передвинулся вместе со стулом в мою сторону, взял мою руку:
– Долька, подумай, ведь начало наших отношений было таким обнадеживающим. И ты мне показалась ныне во сто крат краше и интереснее, чем в школьные годы.
Я пересела на край кровати, голова у меня кружилась. Но я не хотела падать в объятия этого обманщика. Слишком много коварства я видела в последний месяц: бегство Кира, предательство Люсьены, а еще и этот...
– Слушай, не знаю уж как и называть тебя. Как Витя ты никогда не был мне интересен, и Артуром тебя назвать уже язык не повернется. Ты не против, если я буду называть тебя Сочинитель?
– Как тебе нравится, так и называй, Долечка! Пересядь, пожалуйста, на стульчик, я постель приготовлю. У тебя совсем глаза слипаются!
– Будь добр, раздвинь кровати. Поставь между ними эту тумбочку!
– Ну зачем же...
– Если ты этого не сделаешь сейчас, то я уеду в город, благо и машина моя рядом стоит.
– Какая машина, Долечка?! Ты еле на ногах держишься!
Но я была уже настолько пьяна, что здравый смысл почти покинул меня. Сознание сузилось, едва посверкивало узким лучом. Но я ни за что не лягу с ним в одну кровать. Уехать, убежать, удрать. Насчет сесть за руль я, пожалуй, погорячилась, но я могу вызвать такси... Я взяла с тумбочки мобильник:
– Такси?
Артур-Витя вырвал у меня из рук трубку и нажал отбой.
– Никуда ты сейчас не поедешь! Я поставлю кровати, как ты хочешь, и могу даже уйти спать на диван в комнату отдыха.
Мы переночевали в одном номере, но спали на разных кроватях.
Утром, после завтрака, мы поехали домой.
Я высадила Артура-Витю из машины у дома его бабушки, в квартале от своего дома.
Уже выйдя из машины, Сочинитель, опять сунув голову в красной шапочке в салон, спросил:
– Я уезжаю в Москву послезавтра. Мы еще встретимся, Долька?
– Вряд ли, Арт... то есть Витя.
3
Елки на площадях, мерцающие огоньками гирлянды и таблички о скидках в витринах магазинов напоминали о приближении Нового года. Неужели мне придется встречать его со своими предками? К семейным друзьям, обремененным детьми, идти не хотелось. Галя Тишковец уезжала на несколько дней к родителям в другой город, а Люсьена... Что говорить о ней: мало того что больше я не считаю ее близкой подругой, мне было бы неприятно лицезреть Кира, живущего в ее доме.
Но в университете я отвлеклась от своих раздумий: заканчивалась зачетная неделя, самая горячая перед сессией. С утра собирала рефераты у первокурсников, до обеда разбиралась с должниками, в конце дня принимала экзамен у досрочников. Общение со студентами забрало столько сил! Беспечные разгильдяи отличались едва прикрытой наглостью и полным невежеством в предмете, а дрожащие от страха отличники, бледные или раскрасневшиеся от волнения, поражали своим стремлением к высшему баллу. Они лебезили передо мной, как перед «королевским высочеством». По этим наблюдениям – на языке психологов их называют включенными – тоже можно писать статьи, но после ссоры с Артуром-Витей у меня пропал интерес и к научным исследованиям.
Когда я вернулась из аудитории на кафедру, здесь уже было все готово к празднованию Нового года: столы сдвинуты в один длинный, на нем выставлены закуски и бутылки. Леонид Александрович, в отлично сидящем на нем темном костюме, безупречной рубашке в узкую полоску, оживленно командовал подготовкой к празднику. У него был повод для хорошего настроения: накануне стало известно, что врачи перевели профессора Аношина на инвалидность без права работы, а значит, возрастали шансы Лунина занять официально освободившееся место. Зато моя надежда доказать право авторства на исследования потерпела полный крах.
