соответственно ее значению. Промышленный класс, становясь более многочисленным, не делается менее зависимым, напротив, можно сказать, что он несет в себе деспотизм, который естественно распространяется вместе с развитием этого класса[330].
По мере того как нация становится более промышленной, она чувствует большую потребность в дорогах, каналах, портовых сооружениях и других работах, имеющих полуобщественный характер, которые облегчают приобретение богатств, а по мере того, как она делается более демократичной, частным лицам становится все труднее, а государству легче производить подобные работы. Не боясь ошибиться, я утверждаю, что всякая современная верховная власть склонна к тому, чтобы взять исключительно в свои руки исполнение подобных предприятий, этим способом она с каждым днем заключает народы в тесный круг зависимости.
С другой стороны, по мере возрастания силы государства и увеличения его потребностей, оно само потребляет все более значительное количество продуктов промышленности, производимых им обычно в своих арсеналах и мастерских. Таким способом в каждом королевстве верховный правитель становится самым крупным промышленником; он привлекает на службу и удерживает на ней невероятное множество инженеров, архитекторов, механиков и мастеровых.
Он не только является первым из промышленников, но стремится к тому, чтобы сделаться главой, или лучше сказать, – господином всех прочих.
Поскольку граждане, сделавшись более равными, стали слабее, то они ничего не могут сделать в промышленности, не соединяясь в ассоциации; между тем политическая власть желает взять такие ассоциации под собственный контроль.
Надо признать, что этого рода коллективные существа, которые называются ассоциациями, сильнее и опаснее, чем может быть отдельная личность, и что ответственность их за свои действия меньше, из чего следует, что было бы разумно предоставить каждой из них меньшую независимость от общественной власти, чем это возможно сделать для частного лица.
Представители верховной власти тем более склонны поступать таким образом, что их личные вкусы направляют их к тому же. У демократических народов сопротивление центральному правительству возможно только через посредство ассоциации, поэтому правительство всегда недружелюбно смотрит на ассоциации, не находящиеся в его власти, и что особенно заметно, это то, что у демократических народов сами граждане часто смотрят на эти столь нужные для них ассоциации с тайным чувством страха и зависти, мешающим им взять на себя их защиту. Сила и прочность этих маленьких частных обществ, среди общей слабости и неустойчивости, удивляет и беспокоит их, так что они бывают не далеки от того, чтобы считать опасной привилегией свободное пользование своими естественными средствами, принадлежащее каждому из этих обществ.
Кроме того, все возникающие в наше время ассоциации суть новые личности, права которых еще не освящены временем и которые появляются на свет в такую эпоху, когда идея прав частных лиц слаба, а общественная власть безгранична. Нет ничего удивительного в том, что они теряют свободу при самом своем рождении.
У всех народов Европы существуют известные ассоциации, которые не могут образоваться раньше, чем государство рассмотрит их устав и узаконит их существование. У многих народов делаются попытки распространить это правило на все ассоциации. Легко видеть, куда привела бы удача подобного замысла.
Если бы было предоставлено верховной власти общее право разрешения на известных условиях всякого рода ассоциаций, то она тотчас потребовала бы себе и право наблюдать за ними и направлять их, чтобы они не могли уклоняться от исполнения установленных для них правил. Таким способом государство, поставив в зависимость от себя всех желающих образовать ассоциации, включило бы в это число также и тех, кто уже состоит в ассоциациях, то есть почти всех людей, живущих в наше время.
Таким образом представители верховной власти присваивают себе и употребляют для своих целей новую силу, создаваемую в наше время в мире промышленностью. Промышленность правит нами, а они ею.
Я придаю такую важность всему сейчас мной сказанному, что меня мучит страх, не навредил ли я своей мысли, стараясь лучше ее выразить.
Поэтому, если читатель находит, что примеры, приведенные в подтверждение моих слов, недостаточны или плохо выбраны, если он думает, что я в чем-нибудь преувеличил усиление общественной власти и сверх меры сузил сферу, где еще продолжает двигаться личная независимость, то я его прошу закрыть на время книгу и взглянуть самому на те вещи, которые я взялся ему указать. Пусть он внимательно наблюдает то, что ежедневно делается между нами и вне нас; пусть спросит своих соседей; пусть, наконец, он посмотрит на самого себя; и я очень ошибаюсь, если он и без руководителя, и другими путями, не придет туда же, куда я хотел его привести.
Он увидит, что в течение полувека централизация всюду возросла тысячью различными способами. Войны, революции, завоевания – все способствовало ее развитию; все люди трудились над ее усилением. В течение этого самого периода, когда они с невероятной быстротой сменяли друг друга во главе общественной деятельности, их идеи, интересы, страсти изменялись до бесконечности, но все каким-нибудь способом стремились к централизации. Склонность к централизации оставалась как бы единственным неподвижным пунктом среди удивительной изменчивости их жизни и мыслей.
И когда читатель, рассмотрев этот аспект человеческих дел, пожелает охватить в совокупности обширную картину, то он будет удивлен.
С одной стороны, самые прочные династии оказываются потрясенными или уничтоженными; повсюду народы насильственно уходят из-под господства их законов; они уничтожают или ограничивают власть своих господ и государей; все нации, не находящиеся в состоянии революции, кажутся по крайней мере беспокойными и потрясенными; их одушевляет один и тот же мятежный дух. С другой стороны, в это же время анархии и у этих же столь непослушных народов общественная власть постоянно увеличивает свои прерогативы; она делается более централизованной, предприимчивой, абсолютной. Граждане подпадают под контроль общественной администрации, они нечувствительно и как бы бессознательно направляются к тому, чтобы ежедневно жертвовать для нее новыми частями своей индивидуальной независимости, и те же самые люди, которые время от времени опрокидывают троны и топчут ногами королей, без сопротивления подчиняются ничтожнейшим желаниям своего приказчика.
Таким образом, в наше время два переворота совершаются в противоположном направлении: одно движение постоянно ослабляет власть, а другое – постоянно добавляет ей силы; ни в какую другую эпоху нашей истории власть не казалась ни столь слабой, ни столь сильной.
Но когда мы, наконец, ближе рассмотрим положение вещей в мире, то увидим, что оба эти переворота тесно связаны один с другим, что они исходят из одного источника и, протекая сначала в различных направлениях, приводят людей к одному и тому же месту.
Я не боюсь еще раз повторить то, о чем уже говорил или на что указывал во
