аристократии, но думаю, что простые граждане, соединяясь в ассоциации, могут образовать органические единицы очень богатые, влиятельные и сильные – одним словом, аристократические личности.
Таким путем можно бы было получить многие политические выгоды, которые даются аристократией, но без ее несправедливостей и опасностей. Политическая, промышленная, торговая ассоциация, даже ученая и литературная, представляет собой просвещенного и могущественного гражданина, которого нельзя подчинить себе по произволу, ни угнетать втайне и который, защищая свои личные права от притязаний власти, тем самым защищает и общую свободу.
Во времена аристократии каждый человек очень тесным образом был соединен со многими из своих сограждан, так что на него нельзя было нападать, не вызывая других прийти к нему на помощь. В века равенства каждый отдельный человек изолирован, у него нет наследственных друзей, от кого он мог бы требовать содействия, нет класса, в сочувствии которого он был бы уверен, его легко отстранить и затем можно безнаказанно попирать ногами. Таким образом, в наше время гражданин, которого притесняют, имеет лишь один способ защиты; он состоит в обращении ко всему народу, а если последний остается глух, то ко всему роду человеческому; для этого у него одно лишь средство – печать. Поэтому свобода печати гораздо важнее для демократических народов, чем для всяких других, она одна исцеляет большую часть тех зол, которые может производить равенство. Последнее ослабляет людей, но печать возле каждого из них помещает оружие, которым и самый слабый может воспользоваться. Равенство отнимает у каждого отдельного человека поддержку его близких, – печать же дает ему возможность призвать к себе на помощь всех его сограждан и всех людей. Печать ускорила прогресс равенства и она же есть одно из лучших средств, служащих для его исправления.
Я думаю, что люди, живущие в аристократии, могут в принципе обойтись без свободы печати, но те, кто живет в демократических странах, не могут этого сделать. Чтобы гарантировать личную независимость последних, я не надеюсь на крупные политические собрания, на прерогативы парламента, на провозглашение верховной власти народа. Все это до известной степени можно примирить с личным рабством, но рабство это не может быть полным при свободе печати. Печать есть по преимуществу демократическое орудие свободы.
Нечто подобное я могу сказать и о судебной власти.
К существу ее относится то, что она занимается частными интересами и охотно обращает внимание на мелкие предметы, а также и то, что она не является сама собой на помощь к угнетенным, но постоянно находится в распоряжении даже самого смиренного из них. Последний, каким бы слабым мы ни представляли его, может всегда заставить судью выслушать его жалобу и дать на нее ответ; это обусловлено основным устройством судебной власти.
Подобная власть может быть особенно применена к потребностям свободы в такое время, когда глаз и рука верховной власти постоянно проникают в самые мелкие детали человеческой деятельности и когда частные лица, будучи слишком слабыми для того, чтобы защищаться собственными силами, в то же время слишком изолированы, чтобы ожидать помощи себе подобных. Сила судебной власти во все времена была лучшей гарантией для личной независимости, но особенно это верно относительно демократических времен, когда права и интересы частных лиц находятся постоянно в опасности, если судебная власть не будет усиливаться и распространяться по мере уравнения состояний.
Равенство внушает людям многие склонности, весьма опасные для свободы, за которыми законодатель всегда должен наблюдать. Я упомяну лишь о важнейших.
Люди, живущие в демократические века, не всегда понимают полезность форм, – они чувствуют к ним инстинктивное пренебрежение. Я в другом месте указал на причину этого. Формы возбуждают в них чувство презрения, а часто и ненависти. Поскольку они обычно стремятся только к тому, что получается легко и быстро, то они неудержимо бросаются на каждый предмет своих желаний; малейшая отсрочка приводит их в отчаяние. Это свойство характера, переносимое ими и в политическую жизнь, настраивает их против форм, которые ежедневно задерживают или отдаляют исполнение которого-нибудь из их замыслов.
Эти неудобства, находимые в формах людьми, принадлежащими к демократиям, есть именно то, что делает формы столь полезными для свободы, так как главное их достоинство состоит в том, что они служат преградой между сильным и слабым, между правящим и управляемым, которая задерживает одного и дает другому время опомниться. Формы делаются все необходимее по мере того, как верховная власть становится деятельнее и сильнее, а частные лица беспечнее и слабее. Поэтому демократические народы естественным образом больше, чем другие, нуждаются в формах и естественно же относятся к ним с меньшим уважением. Данное обстоятельство заслуживает серьезного внимания.
Нет ничего более жалкого, как то гордое презрение, которое большая часть наших современников выказывает по вопросам о формах, потому что самые мелкие вопросы, касающиеся их, приобрели в наше время такую важность, какой они не имели раньше. С ними связаны многие интересы человечества.
Я думаю, что если государственные люди, жившие в аристократические века, могли иногда безнаказанно пренебрегать формами и часто становиться выше их, то нынешние руководители народов должны с уважением относиться к малейшей формальности и не исполнять ее лишь тогда, когда к этому вынуждает их необходимость. В аристократиях уважение к формам доходило до суеверия; нам нужно иметь к ним просвещенное и обдуманное религиозное почтение.
Другая вполне естественная для демократических народов весьма опасная склонность состоит в пренебрежении и недостаточном внимании их к личным правам.
Люди обычно тем более дорожат известным правом и выказывают ему уважение, чем оно важнее и чем дольше они им пользовались. Личные права, существующие у демократических народов, большей частью маловажны, очень недавни и неустойчивы; от этого происходит, что ими часто легко жертвуют и нарушают их почти всегда без угрызения совести.
При этом бывает так, что в то же самое время и в тех же нациях, где люди чувствуют естественное презрение к правам отдельных личностей, права общества расширяются и укрепляются; значит, люди меньше дорожат личными правами как раз тогда, когда было бы особенно необходимо сохранить и защитить то немногое, что от них остается.
Следовательно, истинные друзья свободы и величия человеческого должны в наши демократические времена быть всегда настороже, чтобы быть готовыми воспрепятствовать общественной власти легкомысленно жертвовать частными правами некоторых личностей для общего исполнения своих предначертаний. В такие времена нет столь ничтожного гражданина, которого не было бы опасно позволить притеснять, ни столь маловажных личных прав, которые могли бы безнаказанно быть предоставлены произволу. Причина этого проста: если частное право личности насильственно нарушается в такое время, когда ум людей проникнут важностью и
