святостью прав, то вред наносится лишь тому, кого лишают его права; но нарушать подобное право в наши дни – это значит вносить глубокое развращение в народные нравы и подвергать опасности все общество, поскольку идея такого рода прав склонна у нас к искажению и исчезновению.
Существуют известные привычки, идеи и пороки, свойственные революционному состоянию общества, которые при долго продолжающейся революции не могут не зародиться и не сделаться общими, каков бы, впрочем, ни был ее характер, цель и место действия.
Когда какая-нибудь нация в течение короткого времени несколько раз меняет правительство, свои мнения и законы, то составляющие ее люди получают наконец вкус к движению и привыкают к тому, что все эти движения производятся быстро, посредством употребления силы. Естественно, что они тогда начинают чувствовать презрение к формам, бессилие которых они каждый день видят, и лишь с нетерпением переносят господство правил, от каких на их глазах было столько уклонений.
Поскольку обыкновенные понятия о справедливости и нравственности становятся уже недостаточными для объяснения и оправдания всех новшеств, ежедневно порождаемых революцией, то люди обращаются к принципу общественной пользы, создают догмат политической необходимости и легко приучаются жертвовать частными интересами и топтать ногами личные права для скорейшего достижения общей цели.
Эти привычки и идеи, которые я назову революционными, потому что все революции производят их, проявляются в среде аристократий так же, как и у демократических народов, но у первых они бывают часто менее сильны и всегда менее прочны, потому что там они встречают привычки, идеи, пороки и недостатки, которые им противоположны. Поэтому они сами собой изглаживаются, как только революция заканчивается и нация возвращается к своим старинным политическим порядкам. Не всегда бывает так в демократических странах, где постоянно можно опасаться того, что революционные стремления, смягчаясь и упорядочиваясь, но не уничтожаясь, могут постепенно превратиться в правительственные нравы и административные привычки.
Я не знаю стран, в которых революции были бы опаснее, чем в странах демократических, так как независимо от временных и случайных зол, которые непременно будут произведены ими, всегда существует вероятность, что они могут создать зло постоянное и, так сказать, вечное.
Я думаю, что бывают честные сопротивления и законные возмущения. Поэтому я не утверждаю, что люди демократического времени никогда не должны делать революций; но полагаю, что они больше, чем другие, имеют причину колебаться, прежде чем решаться на них, и что им лучше стерпеть много неудобств от существующего порядка, чем прибегать к такому опасному лекарству.
Я закончу, высказав общую идею, заключающую в себе не только все частные идеи, выраженные в этой главе, но еще и часть тех, изложение которых составляет цель данной книги.
В аристократические века, предшествовавшие нашему, существовали весьма могущественные люди и очень слабая общественная власть. Представление об обществе было смутным и постоянно терялось среди различных властей, управлявших гражданами. Главные усилия людей того времени должны были склоняться к увеличению и укреплению общественной власти, к расширению и обеспечению ее прав и, наоборот, к ограничению свободы отдельных личностей более тесными пределами и к подчинению частных интересов общественным.
Другие опасности и иные заботы предстоят людям нашего времени.
У большей части новейших наций верховная власть, каково бы ни было ее происхождение, устройство и название, сделалась почти всемогущей, а люди все более спускаются на последнюю степень слабости и зависимости.
В старинных обществах все было различно. Единство и разнообразие не встречались в них нигде. В нашем обществе все грозит сделаться настолько сходным, что особенный облик каждой личности скоро совершенно исчезнет в общей «физиономии». Отцы наши всегда были склонны к злоупотреблению той идеей, что частные права заслуживают уважения, а мы склоняемся к другому преувеличению, что интерес одного лица должен всегда преклоняться перед интересами многих.
Политический мир меняется с этого времени, против новых зол надо искать и новых лекарств.
Установить для общественной власти границы достаточно широкие, но ясные и неизменные; дать частным лицам известные права и обеспечить за ними бесспорное пользование этими правами; сохранить за личностью ту небольшую долю независимости, силы и оригинальности, которые остаются у нее; поднять ее сравнительно с обществом и оказать ей поддержку в ее отношениях к нему – такова, мне кажется, должна быть первая задача законодателя в наступающем для нас веке.
Представители верховной власти нашего времени как будто желают делать с людьми только великие свершения. Я бы хотел, чтобы они подумали о том, как образовать великих людей; чтобы они меньше придавали значения работе и больше работникам и чтобы они постоянно помнили, что народ не может долго оставаться сильным, когда каждый отдельный человек в нем слаб, и что еще не найдено такой общественной формы или политической комбинации, которые могли бы сделать энергичный народ, состоящий из граждан боязливых и вялых.
Я усматриваю у наших современников две противоположные, но одинаково вредные идеи.
Одни видят в равенстве только порождаемые им анархические склонности. Они боятся собственной свободной воли, боятся самих себя.
Другие, менее многочисленные, но более просвещенные, имеют иные взгляды. Рядом с направлением, ведущим от равенства к анархии, они нашли наконец путь, который неудержимо ведет людей к рабству. Они заранее прилаживают свою душу к этому неизбежному рабству, и, надеясь остаться свободными, они уже поклоняются в глубине души грядущему владыке.
Первые отказываются от свободы, поскольку считают ее опасной, вторые признают ее невозможной.
Если бы я имел последнего рода убеждение, то я не написал бы настоящей книги, я бы ограничился тайным сожалением о судьбе моих ближних.
Я желал выставить в ярком свете опасности, которым равенство подвергает человеческую свободу, потому что твердо верю, что эти опасности самые страшные и наименее предвиденные из всех тех, какие заключает в себе будущее. Но я не считаю их непреодолимыми.
Люди, живущие в демократических веках, наступающих для нас, имеют естественную склонность к независимости.
Разумеется, они нетерпеливо переносят всякие правила: неизменность даже того состояния, которое они предпочитают, утомляет их. Они любят власть, но склонны презирать и ненавидеть того, кто ею обладает, и легко ускользают из его рук вследствие самой их малости и подвижности.
Эти инстинкты останутся всегда, потому что они вытекают из общественного строя, который не изменится. Они долго будут препятствовать прочному установлению всякого деспотизма и давать новое оружие каждому новому поколению, которое захочет бороться за человеческую свободу.
Будем же иметь относительно будущего спасительный страх, заставляющий активно бороться, а не тот род вялого и бездеятельного ужаса, который убивает и обессиливает сердца.
Глава VIII
Общий взгляд на предмет
