Прежде чем навсегда покинуть пройденную мной область, я бы хотел еще охватить последним взглядом все разнообразные черты, определяющие вид нового мира, и высказать, наконец, свое суждение о том общем влиянии, которое оказывает равенство на судьбу людей. Но меня останавливает сложность подобной задачи. Из-за такого обширного предмета я чувствую, что взгляд мой мутится, а разум колеблется.
То новое общество, которое я старался изобразить и о котором хочу судить, еще только что народилось. Время пока не установило для него определенной формы, великий переворот, произведший его, продолжается, и в том, что происходит в наш период, почти невозможно различить, что должно пройти вместе с этим переворотом и что должно остаться после него. Возникающий мир наполовину находится под обломками падающего, и посреди огромной запутанности человеческих дел никто не может сказать, что из старинных учреждений и нравов останется в целости, а что окончательно исчезнет.
Хотя переворот, происходящий в общественном строе, законах, понятиях и чувствах людей, далеко еще не закончился, но уже теперь то, что им сделано, не может идти ни в какое сравнение с тем, что до сих пор было в мире. Восходя от века к веку до самой отдаленной древности, я не усматриваю ничего похожего на то, что находится перед моими глазами. Поскольку будущее не освещается уже прошедшим, то ум блуждает во тьме.
Однако посреди этой картины, столь обширной, новой и запутанной, я различаю некоторые уже обрисовывающиеся черты и указываю на них.
Я вижу, что добро и зло довольно равномерно распределяются в мире. Крупные богатства исчезают, число мелких богатств увеличивается; количество желаний и потребностей возрастает; не бывает больше случаев ни необыкновенного благополучия, ни непоправимого бедствия. Честолюбие делается общей страстью, но мало возникает обширных честолюбий. Каждая отдельная личность изолирована и слаба, а общество ловко, предусмотрительно и сильно; люди выполняют мелкие дела, а общество – огромные.
Дух людей не энергичен, но нравы их мягки и законы человечны. Если редко встречаются примеры великого самоотвержения и возвышенных, светлых и чистых добродетелей, то в образе жизни проявляется правильность, насилие бывает редко, жестокость почти не известна. Жизнь человеческая становится более продолжительной и собственность более обеспеченной. Жизнь не очень красива, однако легка и спокойна. Существует мало удовольствий как очень тонких, так и весьма грубых, мало вежливости в манерах и мало грубости во вкусах. Нет людей очень ученых и нет населения слишком невежественного. Гений становится реже, а просвещение обыкновеннее. Человеческий ум развивается посредством мелких соединенных усилий всех людей, а не вследствие могучего толчка, даваемого некоторыми из них. В произведениях труда меньше совершенства, но больше плодовитости. Все связи, расовые, классовые, национальные, ослаблены, но великая связь человечества становится теснее.
Если между всеми этими разнообразными чертами я захочу найти ту, которая мне кажется наиболее общей и бросающейся в глаза, то я приду к заключению, что то, что замечается относительно размеров богатства, проявляется и в тысяче иных форм. Почти все крайности смягчаются, почти все выдающиеся точки стираются, заменяясь чем-нибудь средним, что одновременно и не столь высоко и не столь низко, не столь блестяще и не столь темно, как то, что было когда-то раньше.
Когда мир был наполнен людьми большими и маленькими, богатыми и бедными, учеными и невежественными, я отводил свой взгляд от вторых, чтобы видеть только первых, которые и доставляли удовольствие моему взору, но я понимаю, что это удовольствие происходило от моей слабости; только потому, что я не могу видеть сразу всего, меня окружающего, мне позволительно выбирать таким образом и выделять из столь многих предметов те, на которые мне приятно смотреть. Не так смотрит всемогущее и вечное существо, взгляд которого необходимо охватывает всю совокупность вещей и которое видит явственно, хотя и одновременно, и весь род человеческий и каждого человека.
Естественно верить тому, что творцу и охранителю людей приятнее всего видеть не чрезвычайное благополучие некоторых, но наибольшее благосостояние всех, поэтому то, что мне кажется упадком, в его глазах есть прогресс, и то, что мне не нравится, приятно ему. Равенство может быть не так возвышенно, но оно справедливее, и справедливость-то и есть именно то, что составляет его величие и красоту.
Я пытаюсь стать на эту точку зрения Бога и с нее стараюсь рассматривать человеческие дела и судить о них.
Никто на земле не может еще утверждать в абсолютном и общем смысле, что новое состояние обществ совершеннее прежнего, но уже легко понять, что оно стало другим.
Есть такие добродетели и пороки, которые были связаны с устройством аристократических наций и которые так чужды духу новых народов, что их невозможно ввести в их среду. Существуют хорошие склонности и дурные инстинкты, которые были чужды первым и естественно свойственны вторым; есть идеи, которые сами собой представляются воображению одних и отталкиваются умом других. Это суть как бы два разных человечества, из которых каждое имеет свои особенные преимущества и неудобства и собственные виды добра и зла.
Поэтому надо остерегаться судить о возникающих обществах, исходя из понятий, взятых из обществ уже не существующих. Это было бы несправедливо, поскольку они чрезвычайно отличны одни от других, а потому и не подлежат сравнению.
Столь же неосновательно было бы требовать от людей нашего времени особенных качеств, вытекавших из общественного строя их предков, так как этот строй разрушился и в своем падении увлек, перемешав вместе, и все виды добра и зла, заключавшиеся в нем.
Но эти вещи еще не ясно понимаются в наше время.
Я вижу, что очень многие из моих современников хотят сделать выбор между учреждениями, мнениями и идеями, порожденными аристократическим устройством старинного общества; они охотно отказались бы от некоторых из них, но желали бы сохранить другие и перенести их вместе с собой в новый мир.
Я думаю, что такие люди тратят свое время на работу честную, однако бесполезную.
Речь идет уже не о том, чтобы сохранить особые выгоды, которые дает людям неравенство общественного положения, но о том, чтобы обеспечить за ними новые блага, предлагаемые им равенством. Мы не должны не стремиться к тому, чтобы быть похожими на своих отцов, но стараться достичь такого величия и такого счастья, какое нам свойственно.
Что касается меня, то, подойдя к концу своего пути, я вижу издали, но вместе, все различные предметы, которые я рассматривал на пути каждый отдельно, и чувствую, что я полон страха и надежд. Я вижу серьезные опасности, которые возможно предотвратить, большое зло, которого можно вполне или отчасти избежать, и я
