лишь определенному складу ума, определенному типу сообщества или определенной направленности волевых импульсов»)[84]. Отрицать это могут только те, кто приравнивают «исконные начала», известные нам исторически, то есть начала западной истории, к началам
per se. Простой пример показывает, что это невозможно: мы знаем, что для ранних греков более естественно было выражать себя в стихах, а не в прозе, но для нас сегодня считать такую практику «более подлинной» и отдавать предпочтение стихам, а не прозе было бы крайне вычурно, да и просто противоположно подлинному. Этот пример показывает, что исконность и подлинность не одно и то же. Каждая эпоха имеет свою подлинность. Релятивизация в контексте экзистенциальной обусловленности – это то же самое, что и
релятивизм – и Манхейм это подчеркивает[85] – только в той степени, в какой историческое понимание согласуется с понятием истины, которое само по себе обусловлено традицией и восходит к эпохе, когда «экзистенциально обусловленное мышление» еще не было открыто. Термин «реляционизм» у Манхейма предлагает, напротив, новое эпистемологическое понятие, открытое посредством исторического понимания, понятие, которое рассматривает истину, возникающую только в экзистенциальной обусловленности. Но существование, с которым связана каждая духовная позиция, определяется как социальное существование человеческого сообщества, которое, в свою очередь, выводится из «экономической властной структуры». Поэтому считается само собой разумеющимся, что существование, с которым связано мышление, реальность, в которой оно прослеживается, – это «публичное существование». Это утверждение основывается на том, что только это существование способно переживать исторические изменения, несмотря на «границы, поставленные перед нами природой (рождение и смерть)»[86].
Индивидуальное существование определяется через противопоставление этому публичному существованию, которое рассматривается как мир. Только через это противопоставление индивидуальное человеческое существование становится историческим.[87] Но то, что исторический мир наиболее явно проявляется в экономической сфере, свидетельствует о том, что он наиболее недвусмысленно является собой там, где он наиболее удален от значения и мышления. Таким образом, мышление неизбежно «выходит за пределы реальности» и само по себе не является реальностью, разве что во второстепенном смысле. Оно может участвовать в реальности, только если оно способно каким-то образом признать существующую экономическую и социальную реальность, даже если оно выводит из нее только импульсы к революции. Миссия социологии, заключающаяся в деструкции, исходит из того, что мышление бездомно, то есть живет в мире, внутренне чуждом ему[88]. Мышление выходит за пределы чуждого мира, и когда, несмотря на свою трансцендентную природу, оно прилагается к этому миру, оно становится идеологией или утопией. Развивая далее эту мысль, мы придем к следующему заключению: рассмотрение всякого мышления как идеологического или утопического основывается на убеждении, что «мышление» может существовать только там, где сознание не соответствует социальной ситуации, в которой оно находится и которую оно пытается осмыслить. Сознание и мышление «истинны», если «содержат не меньше и не больше, чем действительность, в рамках которой они существуют»[89]. Однако в этой сфере соответствия возможность мышления как трансцендентного еще не открыта. Мышление в этом смысле возникает только тогда, когда реальность начинает вызывать вопросы у определенного сознания, сталкивающегося с ней, и когда вопрос о том, что такое реальность, начинает требовать изучения природы подлинной реальности. Такое сознание является «ложным сознанием», «если оно ориентировано на нормы, которыми при всем желании нельзя руководствоваться на данной стадии исторического процесса»[90]. Всякая идеология возникает из «ложного сознания», обычно такого, которое мыслит в «устаревших категориях»[91]. Иными словами, идеология наделяет абсолютным авторитетом прошлую социальную ситуацию, к которой данный индивид все еще привязан и которую он использует для борьбы с новой жизненной ситуацией, вызывающей у него неприятие. Поэтому деструкция может быть применима только к устаревшим идеям, «с которыми мы не идентифицируем себя полностью»[92]. Утопическое сознание, напротив, «частично или полностью взрывает существующий в данный момент порядок вещей»[93] ради грядущего порядка, за который оно выступает.
Мы различаем идеологию и утопию, используя критерий «соответствия реальности»[94]. В качестве утопии трансцендентность мышления по отношению к реальности пытается перевести себя в реальность и потому обладает определенной властью над ней, хотя мышление всегда будет располагаться за пределами всякой определенной реальности. Для идеологии, с другой стороны, трансцендентным является мир прошлого, поскольку идеология по самой своей природе не пытается перевести себя в реальность (например, романтики, идеализировавшие Средневековье) или с самого начала постулирует полностью трансцендентный, горний мир (пример, христианская религия) и потому отрекается от всякого интереса к миру дольнему. Именно стремление утопии повлиять на реальность отличает ее от идеологии. Утопия создает новую реальность и, таким образом, становится источником власти. Только в качестве утопии мышление может противопоставить реальности, с которой оно связано, другую реальность, созданную им самим. Социологию, таким образом, интересует не реальность как таковая, а реальность, которая довлеет над мышлением. Реальность довлеет над мышлением, потому что мышление изначально чуждо реальности, как видно на примере идеологии, которая забывает детерминирующий ее действительный мир. Таким образом, мышление забывает о том, что когда-то сделало его мышлением и чем оно остается неявно обусловленным. Социология раскрывает детерминанты мышления, к которым само мышление не испытывает никакого интереса, и в то же время утверждает, что стремление мышления к абсолютному является просто непризнанным забвением условного. (И идеология, и утопия стремятся к абсолютному, поскольку утопия тоже верит в абсолютность мира, к которому она обращается. Обе формы мысли, таким образом, могут быть подвергнуты деструкции). Социология претендует на статус «ключевой науки»[95], потому что только она способна раскрыть детерминанты мышления.
Однако сейчас эта попытка радикального определения сталкивается со «сферами неразрешимости»[96]. И от свободы мысли остаются только «метафизически-онтологические оценки», которые никакая идеологическая деструкция не может по-настоящему изобличить и которые никакой анализ текущего состояния экономической системы не может по-настоящему заменить. «Возрастающее знание» может только отложить формирование таких суждений[97]. Еще остается «экстатическая полнота» за пределами истории, которая «постоянно творит историю, хотя история всегда отклоняется от нее». И «онтологически-метафизическая оценка», и экстатическое измерение, которое Манхейм в конечном итоге признает, существуют на внешних границах того, что мы можем познать при помощи социологии. Благодаря этому маргинальному статусу они приобретают свой особый характер. Поскольку социология претендует на статус ключевой науки, эти едва различимые пограничные факторы приобретают особый статус. Социология встречается с ними только после деструкции всех интерпретаций реальности, доступных нам посредством истории. Поскольку социология признает, что мышление (идеология и утопия) по своей природе миру не присуще, мышление, формируемое свободой, может существовать только за пределами исторической общественной жизни. Это приводит нас
