же справишься? Зря, что ли, книжки по психологии читал? Переполнилась, я понимаю, но ведь и совесть надо иметь, а не только личные чувства. Тогда и места у нее хватит! – Петя обвел взглядом присутствующих. – Дуб – это же память. А память Лукоморья – это все вы в сумме. Математика прекрасна! Ее каждый поэт знает. Пускай и не любит.
Александр Сергеевич, у которого в Царскосельском лицее по математике стоял твердый «неуд», только скептически хмыкнул. Петя немного смутился, а Кот-из-будущего что-то записал на бумажке, откуда-то достал деревянные счеты, начертил в воздухе неведомые каракули и изрек:
– Может сработать. Главное – чтобы Самобранка согласилась, ей ведь еще и Дуб проглотить придется.
Глава 16
– Ну что, Петя, готов? – Волк стоял на берегу, придерживая лапой длинный зонт. Облака висели так низко, что дождь из них даже не лился, просто существовал где-то вокруг. Поникшие алконосты, разогнавшись в крутом пике, отскакивали от водной глади, взлетали и тут же падали, ударившись о небесный свод.
Петя развернул Скатерть, постелил ее на землю и приготовился, как фокусник, держа ее за край.
– Ахалай-махалай. Если Кот всё правильно рассчитал, сейчас случится чудо, и Дуб вернется на свое место.
– А Самобранка не сломалась? – Волк пощупал лапой бахрому Скатерти.
– Щекотно же! Уже и вздремнуть нельзя! – заворчала она в ответ.
На белом полотне Самобранки возник узор в виде дерева. Затем один из вышитых корней отделился от ткани и коснулся лукоморской почвы. За ним второй, третий. И вот уже ствол начал выпрямляться, расширяться, ветвиться. Витым стволом Дуб уперся в небо и начал с треском его поднимать. Как будто случайно возникшая гроза разошлась сразу во все стороны. Исполинские ветви протыкали облака, увлекая их за собой. И вот между облаками уже появились просветы, в которые заглядывало солнце. Ветер, ощутив пространство над собой, унесся вдаль, и волны штормящего моря наконец утихли.
Вдруг раздался чей-то пронзительный крик:
– А-а-а-а-а! Па-ма-ги-и-ите-е-е!
Петя осмотрелся. Орали откуда-то сверху.
– Что-то мне подсказывает, что сам Дуб кричать не может. Да еще так по-старчески, – заметил Волк, —
– Снимите меня! – крикнули сверху голосом Николая Семеновича.
– Дедушка! Как ты там оказался? – Петя удивился, но уже начал привыкать к тому, что всё идет не по плану. Оно всегда так и идет, ничего странного.
– Не знаю! Кот начал рассказывать про школу, как ему кошки проходу не давали. Ну, сказки всякие. Я и задремал прямо на бревне. Просыпаюсь – а я тут.
– Ничего, дед. Сейчас мы тебя спустим. Для этого у нас и есть Ковер-Самолет! Ты, главное, нас дождись!
– Да куда ж я отсюда? Уйду, что ли? Ой… – Николай Семенович отважно вцепился в ветку. Петя выдохнул.
– Волк, давай домой. За всеми и за Ковром.
Часу не прошло, как на берегу стояли богатыри, князья, Русалка, наконец-то единственный в своем естестве Кощей и остальные обитатели Лукоморья. Николай Семенович оперся на корягу, под которой некогда спал Пушкин, и ошарашенно смотрел на происходящее. Только старый Леший пробурчал неразборчивое, плюнул с досады что-то и безразлично убрел в чащу.
Кот сидел на любимой ипотечной цепи и грустил.
– Простите меня. Я такое натворил. Думал Пушкину помочь в человеческом мире побывать, а не вышло ничего. Хотел всем помочь, быть важным, как раньше. А сам…
– Ты же всех и спас! Ты, это, не горюй, Ученый! – Кощей поднял ошарашенного Кота на руки и, как пушистый мячик, бросил туда, где его тут же подхватили тридцать три богатыря.
– Ура! Ура! Ура! – кричали ему со всех сторон, подкидывая снова и снова. – На, пушистый! На, хвостатый! Усатый!
– В-вы ж-же м-мен-ня урон-ните! По-остав-вьте меня! – он, самый ученый из всех, не мог поверить, что на него действительно никто не злился. Когда его наконец отпустили, стоять он уже не мог. Волку пришлось подпереть Кота лапой.
– Никто тебя не уронит! Без тебя бы ничего у нас не вышло. И потом, это ведь ты помог всем разобраться в себе. Самобранка с Ковром нашли друг друга. Кощей снова себя принял. Царевна опять же. И Царица. И зеркало уцелело.
– Но ведь это из-за меня Лукоморье чуть не погибло… – поник духом Кот.
– Думаю, тут виноватых нет, – Петя погладил Кота, тот рефлекторно потянулся и залоснился. – Хорошо, что мы вместе его спасли.
– Рады стараться! – хором воскликнули богатыри и выровнялись, как по команде, едва услышали слово «спасать».
Черномор подошел и наклонился к Коту, чтобы не перекрикивать море и всеобщую радость:
– Спасибо тебе! Выручил. Теперь мы снова дружина. И снова готовы к подвигам. Придется, конечно, снова их всех натаскивать, но тут уж я сам. Воевода как-никак.
Витязи развернулись и стройными рядами по трое ушли навстречу волнам, пока и вовсе не скрылись в морской пучине. Золотая Рыбка выпрыгнула из воды на секунду и, подмигнув собравшимся, отправилась за витязями.
Белочка радостно носилась по стволу Дуба от корней до макушки, изредка выкрикивая: «Вот небо! Вот земля!»
Николай Семенович проводил ее взглядом и пробормотал:
– Что-то ей опять нехорошо. Кажется, тоже на терапию пора.
Самобранка положила бахрому на край Ковра:
– Дорогой, давай вместе во дворец на службу вернемся? Ты же не просто так дезертировал, а в плену был. Царь милостивый, он поймет. А нет, так я перед Царицей слово замолвлю. Я ее знаю, она поможет.
В ответ на это Ковер что-то отрисовал. Но что именно – ни Петя, ни Волк уже не увидели.
Видело разве что вездесущее Зеркальце, но тактично никому об этом не рассказало.
Глава 17
В царских палатах стояли шум, гам и хорошая погода.
Что было очень кстати на фоне так своевременно разобранной крыши. Вообще в главном зале ее планировали сделать стеклянной и любоваться звездами по ночам, но стекла под нее так и не завезли. Зато завезли торт – копию башни Царицы, где поверх неудавшегося кремового портрета государыни была прилеплена шоколадная табличка «Поздравляем молодых».
Супруга сидела возле Царя и радовалась за Самолет и Самобранку, то и дело произнося тосты в честь брачующихся, присутствующих и самой себя, такой прекрасной. Царица говорила долго и торжественно, чтобы, пока она говорит, слуги успевали накрыть столы новым, еще более восхитительным угощением.
Надо сказать, эту операцию она со слугами репетировала весь день, с самых первых петухов, и
