За себя — перед ней.
— Что она натворила?!
— Ты встанешь на ее сторону, если я расскажу.
Так вот в чем дело!
Она боится, что я отвернусь от нее, потому что она будет не права!
— А если я пообещаю, что останусь в нейтралитете?! — спрашиваю, глядя ей в глаза.
— Не знаю... — Зоя мотает головой, но я вижу, что она уже сомневается, а значит, я должен продолжать.
И я продолжаю:
— Обещаю. Я люблю тебя безусловно, ты — моя сестра, моя семья, моя кровь. Поделись со мной — и ты найдешь поддержку, а не осуждение. Даже если я буду с тобой не согласен, я не буду тебя стыдить, винить, ругать. Я останусь рядом — и мы придумаем, как исправить ваши с мамой отношения.
Она смотрит на меня и как будто испытывает взглядом:
— Ладно, я расскажу. Но если окажется, что ты солгал мне... — она качает головой.
— Я знаю. Ты страшна в гневе.
— Да, но хуже всего будет не тебе, а ей, — она кивает в сторону реанимации, где лежит мама.
— Договорились, — говорю я твердо.
И она рассказывает.
Про Ноя.
Про то, как она любила его, боготворила, отдала ему свое сердце и свои первые ночи.
Про то, как мать, решив, что персонаж был неблагонадежным, дала ему денег, чтобы тот бросил ее, и он правда бросил.
Про то, как мать забыла это, а она сама не смогла ни забыть, ни простить.
Про то, как с тех пор ни один парень не любил ее и не задерживался у нее дольше, чем на год.
И про то, как с каждым годом эта обида на мать и эта боль от потерянной любви росли, постепенно трансформируясь в нечто более темное и мрачное.
Закончив, Зоя поднимает на меня взгляд:
— Ну что, теперь ты ненавидишь меня?!
— Нет, — я качаю головой. — Я тебя понимаю.
31 глава
— Неужели?! — спрашивает Зоя, смотрит на меня, щурится, пытаясь отыскать подвох в моем взгляде и в том, что я говорю.
Но обмана нет: я правда ее понимаю.
Когда мы с ней были детьми, а потом — подростками, наша мама и вправду высказывала порой слишком рьяную заботу, гиперопеку, контроль.
Я думаю, что это в принципе свойственно большинству мам в мире — они ведь любят нас и боятся потерять, боятся, что кто-то навредит нам, сделает больно, — но... порой это вовсе не помогает, а наоборот — делает только хуже. И, кажется, история Зои — конкретный тому пример.
— Можно поподробнее?! — просит сестра, которая пока мне не верит. — Что ты об этом думаешь?!
— Я думаю, что, во-первых, ей в принципе не следовало следить за вами и выяснять, что этот Ной из себя представляет. Она вмешалась в ваши отношения, в твою личную жизнь, и в этом нет ничего хорошего. Была бы ты ребенком — другое дело! Но тебе было восемнадцать!
— Вот именно! — обиженно выпятив нижнюю губу, соглашается Зоя.
Кажется, контакт установлен, и это отлично.
Я продолжаю:
— Во-вторых, если уж ее сжирали тревожность и страх за тебя, ей не сиделось на месте, и она выяснила, кто этот Ной и чем он занимается, следовало решать вопрос не через него, а через тебя! Я не понимаю, почему она не поговорила с тобой...
— Решила, что я слишком упряма, что я не послушаюсь ее, — пожимает плечами сестра. — Что обвиню во вмешательстве в мою личную жизнь! К тому же, я была так влюблена, что любое мнение мне было бы по барабану...
— Возможно, но это не оправдание. Она даже не попробовала!
— Угу.
— Ну и в-третьих, если бы вы поговорили, и ты ее послала...
— Так бы и было! — перебивая, насмешливо фыркает Зоя.
— Да, тогда она могла и вправду поговорить с Ноем, но именно поговорить, а не дать ему денег, чтобы он свалил! Например, она могла расспросить его о том, чем он занимался... возможно, все было не так страшно и опасно, как она думала?! А если и опасно — следовало разговаривать словами через рот, а не игнорировать тебя и выставлять условия ему!
— Да! — соглашается Зоя и, неожиданно для меня, тянется, чтобы обнять.
Я с удовольствием обхватываю ее руками, и в моих объятиях она становится наконец не вечно всем недовольной надменной колючкой, а теплой, уютной, податливой и чертовски недолюбленной девочкой.
Оно и неудивительно: с ее характером и своими обидами, она сама не дала родителям себя долюбить...
— Спасибо, брат! — благодарит она, и ее голос наконец звучит расслабленно и мягко. — Я счастлива, что ты все-таки меня понял! Я такая дура, что не поделилась раньше...
— А ты рассказывала это еще хоть кому-нибудь?! — спрашиваю я. — Подругам или, может быть, психотерапевту?!
— Нет, — она качает головой. — Мне было стыдно.
— Тебе нечего стыдиться. Пожалуйста, сходи с этим вопросом в терапию. У тебя ведь есть замечательный психотерапевт.
— Да, я хожу к нему уже пять лет, — подтверждает сестра.
— Ну вот! Пришло время разобраться с этим.
— Думаешь?! — морщится она недоверчиво.
— Я уверен в этом, Зоя!
— Ла-а-адно, — соглашается она.
Видно, что она пока сомневается, но я уверен, что это временно. Процесс пошел — а значит, она решится... и довольно скоро, я надеюсь.
Не успеваем мы с сестрой разомкнуть объятия, как из-за угла снова появляется отец.
Судя по его мрачному виду, с тетей Агнией он ни о чем толковом, устраивающем обе стороны не договорился.
Возможно, она теперь сомневается, передавать ли ему акции, и это его злит.
Но я такому положению вещей только рад.
— Что, тискаетесь?! — спрашивает он иронично, и Зоя моментально отлипает от меня, даже как будто с отвращением, а потом рыкает:
— Не твое дело!
— Да ладно тебе! — нервно смеется отец. — А папочку обнимешь?!
Он распахивает объятия, но Зоя лишь делает шаг назад:
— Обойдусь как-нибудь.
— Ой... уже и пошутить нельзя!
— Так себе время для шуток, — напоминаю я, невзначай защищая сестру.
Отец понимает, что остался в меньшинстве, и быстро меняет тему разговора:
— Новостей нет?!
— Пока нет, — я качаю головой, но именно в этот момент вижу, что к нам направляется Светлана Ивановна Черовадже, заведующая травматологией, та самая, что звонила мне и отцу, чтобы сообщить о случившемся.
Мы все трое сразу напрягаемся.
К тому же, по мере ее приближения становится ясно: хороших новостей нет, потому что лицо у нее уж больно мрачное...
Но есть ли плохие?!
— Роман Витальевич, Зоя Романовна, Вячеслав Романович, — обращается она к нам. — Боюсь, мне нечем вас пока порадовать.
У меня
