сердце падает вниз.
Она продолжает:
— Головной мозг начал отекать — это очень опасное состояние. Чтобы снизить нагрузку на мозг и организм в целом, мы ввели Агату Александровну в состояние медикаментозного сна...
— То есть, она теперь в коме?! — с ужасом спрашивает Зоя, и я, чтобы немного успокоить, сжимаю ее ладонь своей.
— Можно сказать и так, — кивает Светлана Ивановна. — Но я хочу, чтобы вы понимали: это сделано для ее блага. Чтобы организму было проще собрать все свои ресурсы и пустить их на восстановление.
— Сколько она пробудет в таком состоянии?! — спрашиваю я.
— Пока сложно сказать, но вряд ли меньше недели.
— Она может... умереть?! — спрашивает Зоя.
— Мы делаем все, чтобы этого не произошло...
— Вы уходите от ответа, доктор! — настаивает сестра.
— Я не ухожу от ответа, Зоя Романовна, просто у меня его нет... пока что. Как только у нас появится какая-то свежая информация по здоровью вашей матери, мы сообщим. А пока я советую всем вам разойтись и отдохнуть... здесь вы все равно ничем не поможете — только потратите впустую нервы и силы...
— Ясно, — ледяным тоном говорит Зоя и быстрым шагом направляется прочь.
Я, конечно, бегу за ней.
32 глава ЗОЯ
В общем, я сдаюсь и рассказываю брату все.
Не только потому, что доверяю.
И не только потому, что он один-единственный знает, как разговорить меня.
В основном — потому, что я просто устала уже держать все это в себе, годами носить внутри эту боль, эту обиду, и притворяться перед всеми сильной, смелой, самостоятельной, гордой и... не знаю, идеальной?!
Потому что я не такая!
Я — поломанная изнутри!
Поломанная собственной матерью... которая обошлась со мной, как со своей игрушкой, своим питомцем, а не живой отдельной личностью, а потом еще и забыла об этом, словно ничего никогда не было!
Нормально ли это?!
Нет.
Но Слава понимает, принимает, обнимает меня, окружая теплом, заботой, безопасностью.
Эмоции так и льются из меня:
— Спасибо, брат! — благодарю я, с трудом сдерживая слезы. — Я счастлива, что ты все-таки меня понял! Я такая дура, что не поделилась раньше...
— А ты рассказывала это еще хоть кому-нибудь?! — спрашивает он. — Подругам или, может быть, психотерапевту?!
— Нет. Мне было стыдно, — признаюсь я.
— Тебе нечего стыдиться, — качает Слава головой и очень просит меня пойти к доктору: — Пришло время разобраться с этим.
Я спорю, упираюсь, потому что мне страшно, но он прав, и в конце концов я соглашаюсь:
— Ла-а-адно.
Мгновение, когда я принимаю это решение, кажется мне совершенно прекрасным, пока рядом не появляется вдруг снова наш отец.
Боже, какой же он нелепый, неловкий, дурацкий!
Он шутит, просит и его тоже обнять, но я испытываю к нему лишь неприязнь.
К счастью, брат защищает меня, а потом нам и вовсе становится не до выяснения семейных отношений, потому что выходит докторка.
— Роман Витальевич, Зоя Романовна, Вячеслав Романович, — обращается она сразу ко всей нашей компании. — Боюсь, мне нечем вас пока порадовать, — говорит она, и я чувствую, как мое сердце, словно вырванное из груди, падает в обрыв, по камням, разбиваясь в кровь... — Головной мозг начал отекать — это очень опасное состояние. Чтобы снизить нагрузку на мозг и организм в целом, мы ввели Агату Александровну в состояние медикаментозного сна...
Твою мать.
— То есть, она теперь в коме?! — спрашиваю я с ужасом, чувствуя при этом, как ладонь Славы сжимает мою в поддерживающем жесте. Спасибо, блин, конечно, но маме это никак не поможет!
И мне вдруг становится так страшно!
Потому что в моем понимании кома — это все, финал, конец.
Неизбежная смерть.
Конечно, докторка бормочет про то, что так и надо, так и задумано, и бла-бла-бла, но я не верю.
И честно спрашиваю:
— Она может... умереть?!
— Мы делаем все, чтобы этого не произошло... — лепечет моя собеседница в белом, но меня это не утешает.
Я честно заявляю, что она уходит от ответа, но...
— Я не ухожу от ответа, Зоя Романовна, просто у меня его нет... пока что, — сразу же оправдывается женщина. — Как только у нас появится какая-то свежая информация по здоровью вашей матери, мы сообщим. А пока я советую всем вам разойтись и отдохнуть... здесь вы все равно ничем не поможете — только потратите впустую нервы и силы...
— Ясно, — хмыкаю я.
Говорю же: бла-бла-бла.
Ноль полезной информации.
Ждите.
Терпите.
Надейтесь на лучшее.
Еще бы сказала: молитесь.
Мда.
Делать здесь больше нечего.
Тем более что и видеть отца совсем не хочется.
Так что я просто срываюсь с места и быстрыми шагами иду прочь, едва поспевая за своим собственным сердцем, которое, кажется, все еще мчится вперед меня вниз, в бесконечную неизбежную бездну...
Конечно же, Славка устремляется за мной.
Спасибо хоть, что папаша не бежит.
Мне и одной тревожной души достаточно.
Понимая, что брат все равно не отстанет, в какой-то момент я останавливаюсь, как вкопанная, так что он налетает на меня сзади, и спрашиваю:
— Что?!
— Ничего, — говорит Слава спокойно, насколько это возможно, учитывая, что он бежал. — Не мог же я оставить тебя одну в таком состоянии.
— Мог.
— Не надо на меня раздражаться, я не виноват.
Я тяжело вздыхаю и мысленно считаю до десяти.
Потом киваю:
— Да, ты прав. Прости. Но мне сейчас правда лучше побыть одной.
— Уверена, что справишься?! — глаза брата смотрят мне в самую душу... если эта душа у меня вообще есть, потому что порой мне кажется, что я потеряла ее когда-то очень-очень давно...
— Да.
— Можем пойти в пиццерию... твою любимую, помнишь?! А можем — в кино. Вроде бы, как раз парочка отличных фильмов идет... Выбирай — или сама что-нибудь предложи. Я на все согласен, ты же знаешь.
— Я знаю, но... нет, спасибо, — я мотаю головой. — Завтра я пойду к психотерапевту, обещаю. Чтобы поговорить... обо всем этом, — делаю неопределенный жест, махнув куда-то в сторону реанимации, откуда мы только что убежали. — Но сегодня мне лучше побыть одной. Подумать.
Да, именно так.
Подумать о том, чего я лишала себя все эти годы.
Маминых объятий, тепла, разговоров...
А может, это она меня лишала?!
Должны ли мы вообще с ней поговорить об этом?!
И успеем ли?!
Ведь теперь она может умереть...
Не знаю.
Я все еще считаю, что мама виновата передо мной.
Даже Слава признал это, а ведь он тот еще мамин сын!
Но при этом, столкнувшись с болезненным, горьким, таким острым и таким неожиданным осознанием, что
