ткань джинсов, а потом все-таки толкаю дверь палаты и переступаю порог.
Мама вздрагивает, поворачивает голову на звук, видит меня и чуть удивленно приподнимает бровь:
— Милая?! Что ты здесь делаешь?!
Непривычно, конечно, быть «милой» в глазах мамы, но вопрос мне все равно непонятен.
В смысле, что я здесь делаю?!
Мне что, уже мать родную навестить нельзя?!
А может, просто отец уже был здесь и наплел ей, что я ни разу не приходила?!
Вполне в его духе!
Ведь ему выгодно, когда мы все друг друга не любим.
Я так теряюсь, что даже ответить не успеваю, а она уже объясняется:
— Поздно уже просто... никого не пускают. Твоего отца только пустили, потому что ситуация... ну... специфическая.
Ага, значит, отец и правда был здесь!
Слава всем богам, что он уже свалил, и я смогу нормально поговорить с мамой!
Ну, если решусь, конечно.
Потому что я, возможно, пока не готова.
Слишком уж быстро все произошло.
— Я не первый раз пришла, — говорю я зачем-то.
Видимо, чтобы все-таки обозначить: она мне не безразлична, я переживаю, мне страшно. И если папаша наговорил ей что-то другое, то это ложь!
— Спасибо, дочка, — кивает она, но все равно смотрит на меня с удивлением. Я понимаю: она меня не ждала.
— Как давно ты пришла в себя?!
— Часа два назад.
— А почему мне никто не позвонил?!
— Не знаю... спроси у папы...
Я морщусь:
— Ладно. Как себя чувствуешь?! Болит что-нибудь?!
— Почти ничего не болит, но это мало о чем говорит, честно говоря. Разве что о том, что обезболы мне дают качественные...
— Ну да, — я киваю. — Что-нибудь ела, или нельзя пока?!
— Мне приносили ужин. Говорили, что тошнить будет, но обошлось. Я с аппетитом съела и первое, и второе, и чай выпила...
— Отлично, — улыбаюсь я, присаживаясь на край ее постели.
— Ну и отец твой клубнику в шоколаде принес. Конечно, все съесть не разрешили, но три ягоды — вполне... Могу и тебя угостить.
— Спасибо, не надо, — морщусь я снова, с трудом сдерживаясь от язвительных комментариев в сторону отца. — Доешь потом сама.
Вообще, странно, что она так много говорит про отца.
Они ведь в состоянии развода!
Она его видеть, слышать не могла!
А теперь он ей клубничку принес — и все, она простила?!
Может, после такой страшной аварии, побывав на грани между жизнью и смертью, мама резко решила, что отцовские измены, абьюз, манипуляции и попытки забрать себе авиакомпанию — это ерунда в сравнении с тем, что они пережили вместе?!
Может, решила бороться за брак?!
Боже... надеюсь, что нет.
Потому что последние несколько дней четко показали мне, что отцу ничего, кроме денег, не нужно.
Даже в момент, когда его жена, мать его детей, женщина, с которой он прожил почти три десятилетия, могла умереть, он плел интриги...
Я собираюсь было спросить что-то еще, но в этот момент дверь палаты открывается, и на пороге появляется... отец.
Он что, еще не уехал из больницы?!
Увидев друг друга, мы с ним оба округляем глаза.
Ни я, ни он явно не рады друг другу.
— Зоя! — восклицает отец. — Что ты здесь делаешь?!
— У меня тот же вопрос, — хмыкаю я недружелюбно.
Мама просит:
— Не ссорьтесь, пожалуйста.
А отец вцепляется в мой локоть и тащит в коридор:
— Давай-ка выйдем и поговорим! — а потом бросает маме: — Мы быстро, милая!
Милая?!
С какой такой радости он обращается так к маме, которую совсем недавно поливал грязью?!
Какого черта здесь вообще происходит?!
37 глава
Я пытаюсь вырваться, но физических сил противостоять взрослому сильному мужчине у меня нет.
Кричать не решаюсь: не хочу напугать маму.
В конце концов, далеко он меня не утащит: только в коридор.
Как только мы оказываемся там, отец отпускает меня, и я, потирая локоть, который он сдавил до боли, рычу:
— Какого черта?! Ты вообще умеешь рассчитывать силу?! А в идеале — разговаривать с людьми словами через рот, чтобы не приходилось трогать их против их воли?!
— Помолчи! — шипит он на меня, оглядываясь на дверь палаты, словно мама, слабая, только что вышедшая из комы, вся переломанная, перебинтованная, обмотанная трубками и проводами, бросится вслед.
Но нет: она и с постели-то встать не сможет!
Да и двери у реанимации металлические, многослойные, тяжелые, не пропускают ни единого звука... Даже хорошо: можно орать на него и не волноваться, что мама услышит.
И я ору:
— В смысле, мать твою, помолчи?! Ты мне что, рот сейчас затыкаешь?! И врачам тоже заткнул?! Велел не звонить мне, да?! Мама в себя пришла — а я не в курсе! Как так?! Слава тоже не в курсе, наверное?! — я смотрю на него и по выражению его лица понимаю, что права. — Что, может, и тете Агнии не сообщили?! Не сообщили, да?! Ну ясно! Ты что-то скрываешь! Говори сейчас же! Что с мамой?! Она умрет?!
Я не знаю, почему в мою голову в первую очередь приходит именно эта мысль.
Наверное, потому что это самый мой большой страх за последние дни.
Ну а как еще объяснить то, что от нас скрыли, что она пришла в сознание, и то, что сама она вела себя со мной так мило?!
С другой стороны, если она вот-вот умрет, разве об этом не должны сообщить родственникам, чтобы они успели попрощаться?! Разве молчать законно?! А может, отец дал огромные взятки, кому надо?!
— Уймись ты! — фыркает тем временем он. — Она не умрет. Твоя мать поправится, все будет хорошо.
— Тогда в чем дело?! — я смотрю на него с подозрением. Вроде и рада, а вроде и не верю.
Боже, до чего мы докатились: я не могу доверять родному отцу даже в такой ситуации!
Не семья, а фарс какой-то!
— Дело в том, что она еще слишком слаба, чтобы принимать гостей, — говорит отец. — Поэтому позвонили только мне, как мужу.
— И она с радостью тебя приняла?! Тебя, изменника, который еще и ее компанию забрать хочет?! Она что, не могла попросить вызвать Славу вместо тебя?!
— Ну, она не стала, — отец пожимает плечами.
— И что, она приняла от тебя клубнику в шоколаде и обращение «милая»?!
— Мы с ней решили, что после такой трагедии все наши претензии друг к другу — это ерунда. Что она могла умереть — и я очень скорбел бы, что все закончилось именно так, что мы не смогли помириться и снова стать счастливыми.
— Я
