лося.
Пока мы собирали на стол немудреный ужин, я то и дело ловила на себе взгляды матушки. Интересно, это значит, что она мне не очень поверила? Или же догадывается, что не все рассказала? А как тут расскажешь? Стыдоба-то какая, в одной рубашке перед парнем стояла, да ещё и поцеловать пытался! Фу, мерзость! Это ладно ещё Мяву поцеловать — она милая и пушистая. А у него губы слюнявые… Бе! Это как слизняка целовать, наверное.
Накрыв на стол, я начала накладывать для медведя порцию.
— А это мишке, — пояснила наставнице, и гордо добавила: — И ему, кстати, нравится, как я готовлю. Хоть с заговорами, хоть без.
— Уже проверить успела?
— Ага.
— А может, нюх у него не работает? Али язык не чувствует? — поддела матушка.
Я было замерла, поражённая мыслью, что о таком варианте не подумала. Но поймав сдерживаемую улыбку, поняла, что надо мной просто подтрунивают.
Мы утолили первый голод. И матушка начала рассказывать, как тоже помогла родиться на свет двум мальчуганам. Крепкие и здоровые детки родились. А вот матери их, молоденькой хрупкой девушке, пришлось помучиться. Мало, что дети первые да крупные, так ещё и лежали неправильно. Матушка подробно рассказала, что да как делала, внимательно мои вопросы слушала, да уточняла.
А после я встала, и направилась с миской на выход. Время уже позднее, пора и медведю тоже поесть да укладываться.
Выйдя на крыльцо, застала косолапого там же, где и уснул. Видимо, поход к озеру оказался для него утомительным. Я осторожно потрепала его за ухо.
— Эй, мишутка, вставай.
Медведь приоткрыл глаза, глухо рыкнул, и широко зевнув, поднялся. Я подхватила оставленную на ступенях еду, и отправилась следом за ним. В сарае поставила миску на пару досок, лежавших не на своем месте после помощничка Рагдана… Бр-р-р! Но думается, здесь он хоть что-то доброе сделал, ведь так косолапому будет удобнее есть. И решив, что пока он занят едой, я могу сменить ему лежанку.
— Ты глянь, а и правда, нравится ему твоя стряпня. И не боится же из рук ведьмы принимать… — озадаченно проговорила матушка, стоя в дверях.
Мишка замер. Шумно сглотнул, и настороженно принюхался к еде. Но ничего не обнаружив, фыркнул, и продолжил есть. Я только довольно кивнула, разравнивая охапку свежего сена.
Матушка не стала смущать вниманием зверя, переключившись на осмотр повреждений сарая, поднося фонарь то там, то здесь. И настолько погрузилась в раздумья, что мне пришлось повторить вопрос дважды:
— Почему ты так внимательно изучаешь эти следы? Я же говорила, что это мишка слегка побуянил. Просто он не сразу понял, что мы ему зла не желаем.
— Да нет, я так. Вспомнила… Лучана, дочка, — она посмотрела мне в глаза, а я просто забыла, как дышать. Дочкой она меня никогда не называла, а сейчас…
— М-м-м… — я почему-то не смогла сразу произнести вслух то слово, которым уже давно мысленно называю эту ведьму, приютившую меня.
— Да скажи уже, — горько улыбнулась женщина, и сделала шаг навстречу. — Не буду я ругаться. Кажется, наконец и я поняла, какой подарок мне Ехидна сделала.
— Мама, — шепнула я, и шмыгнула носом. — Мамочка!
Слезы хлынули из глаз сами. Что же за день такой⁈ Я не удержалась и бросилась на шею матушке.
— Ну будет, залила ты меня сегодня горючими слезами. И как только зверя такого усмирила, ежели плакса ты у меня? — ворчала, но так по-доброму, матушка. А сама гладила то по волосам непослушным, то по спине.
— И не плакса я. Просто рада очень, и соскучилась, — прошептала в ответ, уже успокаиваясь.
— Мяу-у? А по какому поводу сырость и объятияу? — Мява осмотрела картину, а потом с разбега заскочила на спину медведя, и растянулась на его могучей шее. — Не переживай, косолапый, я тебя тоже обнимяу. Но рыдать не буду, и не проси даже! Не из таких яу.
Я отпустила матушку, и повернулась к своим фамильярам. Хихикнула от вида опешившего медведя, и почувствовала, как гладившая мою спину рука замерла, а потом слегка подтолкнула к меховой черно-бурой куче. Что же, ладно. Утерла рукавом слезы с одной щеки, и присела на колени рядом с живностью. Потянула руки, чтобы обнять сразу обоих, и перехватила весёлый отблеск от фонаря в янтарных глазах. Не успела опомниться, как оказалась лежащей на огромном звере, крепко прижатая когтистыми лапами.
— Эу! — обиженно мявкнула упавшая кошка, и ее тут же подгребли подмышку, рядом со мной.
Марех
Сначала, при первой встрече, эта ведьма меня взглядом на части готова была разделать, пока поняла, что угрозы не представляю. А сейчас хитро так щурится, словно знает обо мне что-то такое, чего я сам не ведаю.
После слов ее о еде из рук ведьмы, растерялся, обнюхал пищу, а потом понял, что шутит так. Ведь Огонек могла вообще не спасать меня, так дело ли, травить после того, как выходила? Фыркнул, и продолжил трапезу. Ведь вкусно! За столько лет в медвежьей шкуре я ничего вкуснее не ел. Да и раньше не припомню.
Когда ведьма Огонька дочкой назвала, я не придал значения, но вот реакция девушки удивила. В этот момент я и забыл о еде, непонимающе глядя на падающие слезинки. Сердце защемило. Женских слез и так-то не люблю, а от этих совсем не по себе. Захотелось рыкнуть на ведьму, остановить, чтобы не заставляла Огонька плакать. Но появившаяся в дверях кошка отвлекла, и беспардонно устроилась на моей шее.
Порыв сбросить черную я с лёгкостью потушил. Удивительно, но мне даже приятно ее наглое вторжение в мое личное пространство, хотя никогда не любил вот этих вот объятий. Ну а когда понял, что Огонек сама тянется ко мне, не удержался, и как игривый медвежонок вдруг извернулся, сам прижал ведьмочку и ее кошку к груди.
Оказывается, это приятно. Безумно приятно! И этот ее «Ох!», и смех, последовавший за этим. А уж когда девушка уткнулась ещё мокрым от слез лицом в мою шею… Даже не знаю, как описать это странное чувство! Нежность? Радость? Что-то такое колючее… Колючее? Кажется, я даже влажную теплую щеку Огонька почувствовал кожей, не то что колючие когти кошки. Удивлённо опустил взгляд к обнимаемым, и встретился с ошарашенным зелёным ведьмочки.
— А-а-а! — пискнула Лучана.
— Вот ведь карачуй тенетный! — поддержала ее старшая ведьма.
— Это чтоу за… — зашипела кошка.
— Луча, глаза прикрой! Ох ты ж срамота какая! — снова ведьма.
— Фамильяр-оборотень?..
Восклицания и вопросы меня оглушили, и я рефлекторно решил остановить безобразие. Обычно зверьё сразу успокаивается, заслышав мой рык.
— Цыц!
