зовёт в участок. Тишина вокруг слишком уютная, слишком тягучая, будто заманивая меня остаться.
Я медленно открываю глаза и сталкиваюсь с его взглядом.
Калеб не спит.
Он смотрит на меня.
Я встречаю его взгляд — изучающий, внимательный, тёмный, слишком спокойный.
— Который час? — мой голос ещё сонный, и я не узнаю себя.
— Поздно.
Я моргаю, пытаясь проснуться быстрее.
— Что?
— Мы уже даже опоздали.
Я вскакиваю, но его руки не отпускают.
— Не спеши.
— Как это не спеши⁈ — моё сердце резко ускоряется. — Мы же должны быть в участке!
Он улыбается, лениво, словно его совершенно не заботит ни опоздание, ни моя паника.
— У нас выходной.
Я хмурюсь.
— Что?
— Выходной, — повторяет он спокойно.
Я недоверчиво смотрю на него, пытаясь понять, не шутит ли он.
— Как это выходной?
Калеб тянет меня обратно в постель, запутывая в простынях.
— Артефакт найден, расследование можно на время приостановить. Мы можем отдохнуть.
— Но…
— Я передал записку, что мы сегодня работаем на дому.
Я сужаю глаза.
— А так можно?
Он пожимает плечами.
— Изредка.
Я всё ещё смотрю на него, не веря.
— Почему?
Он подаётся вперёд, проводя пальцами по моей щеке, медленно, будто пробуя на вкус мои границы.
— Хочу побыть с тобой.
Где-то глубоко внутри что-то замирает.
— Познакомиться заново.
Моё дыхание срывается.
— Снежинка… Эви… Кто ты на самом деле?
Я смотрю на него, ловлю себя на том, что не знаю, как ответить.
— Почему тебя не пугает, что я воровка?
— Я не боюсь преступников.
Я сглатываю.
— Но и арестовывать меня не собираешься?
Он улыбается, лениво, опасно, уверенно.
— Нет.
— Почему?
Он наклоняется, его губы едва касаются моих, а голос становится низким и хриплым.
— Я накажу тебя сам.
Где-то в глубине меня что-то сладко дрожит.
Я смеюсь, но смех выходит слишком тёплым, слишком довольным.
— Интересный взгляд на правосудие.
Его губы теплые, настойчивые, требовательные. Они ловят мои, словно пытаясь поймать суть меня самой.
Я тону. В этом поцелуе, в его жаре, в его руках, что сжимают мою талию, скользят по спине, запутываются в волосах.
Я даже не сразу понимаю, что оказываюсь прижатой к постели.
Тепло. Плотно. Горячо.
Калеб смотрит на меня сверху вниз, его дыхание сбито, но взгляд сосредоточенный.
— Сколько раз ты убегала от закона?
— Достаточно.
Его губы уголками приподнимаются в тени улыбки.
— Сколько раз тебя ловили?
— Ни разу.
— Пока не встретила меня.
— Ты меня не словил.
Он приподнимает бровь, наклоняется ниже.
— Ах, значит, это я у тебя в капкане?
— Разве нет?
Он усмехается, и я чувствую, как его пальцы скользят по моему бедру, оставляя тёплые следы на коже.
— Если бы я решил остепениться, что бы ты сказала?
Я прищуриваюсь, ловя его взгляд.
— Пригласи меня на свадьбу?
Его губы снова захватывают мои, жадно, требовательно, с такой интенсивностью, что я забываю, о чём вообще говорила.
Его пальцы сжимают моё тело, словно желая запомнить каждую линию, каждый изгиб.
— Я бы хотел увезти тебя на край света.
Я улыбаюсь, проводя пальцами по его затылку, зарываясь в его волосы.
— Скорее всего, на краю света нет преступников.
— И что?
— Ты останешься без работы.
Он наклоняется к моему уху, шепчет горячо, уверенно, обжигающе.
— Я буду ловить там только тебя. Снова и снова. А потом наказывать. День за днём.
Его пальцы проходят по моей талии, сжимают бедро, а губы находят линию шеи, оставляя ленивые поцелуи.
Я улыбаюсь, запуская руки в его тёмные волосы, приподнимаясь, чтобы вновь словить его губы.
— Много работы для одного следователя.
— Зато какая приятная.
Мы дразним друг друга, смеёмся, но это не мешает ему вновь накрыть меня своим телом, вновь впиваться в мою шею, вновь провоцировать меня касаниями, на которые я с жадностью откликаюсь.
Время течёт мимо, пока мы нежимся в постели.
Но в конце концов, голод побеждает.
Мы доползаем до завтрака, готовим его вместе — много целуемся, много толкаемся телами наигранно случайно, и даже боремся за нож, когда он пытается не дать мне готовить.
— Отдыхай, Снежинка. Ты выходная.
— Отдыхать — не воровская привычка.
— Тогда привыкай. Я не хочу, чтобы ты воровала и дальше.
Я скептически фыркаю, но позволяю ему доделать завтрак, в то время как сама просто наблюдаю.
После еды мы некоторое время молчим.
Я чувствую, как его взгляд снова сосредоточенно изучает меня.
— Расскажи мне всё с самого начала.
— О чём именно?
— О красной карточке.
Моя вилка замирает в тарелке.
— Ты хочешь знать всё?
— Я хочу знать, как ты оказалась в этом дерьме.
Я вздыхаю, откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди.
— Ты же понимаешь, что я не буду героиней в этой истории?
— Меня это не пугает.
Я прикусываю губу, встречаюсь с его пристальным взглядом.
— Ладно, Калеб. Слушай.
И начинаю рассказывать.
Я кручу ложку в руках, барабаню пальцами по столу, собираясь с мыслями. Калеб терпеливо ждет, но его взгляд настойчивый, изучающий, словно я одна из тех преступниц, которых он допрашивал сотни раз. Впрочем, так и есть.
— Ты же знаешь, как работают красные карточки? — спрашиваю я, не глядя на него.
— В общих чертах. Одолжение за одолжение.
— Да. Обычно это что-то мелкое, — я наконец поднимаю на него глаза. — Помочь сбежать, подбросить информацию, прикрыть кого-то на пару часов. У нас это часть системы. Карточки всегда возвращают, потому что если откажешься, больше никто не будет иметь с тобой дела.
Калеб молча ждет продолжения.
— Но никто в здравом уме не попросит услугу у Харгрейва, — добавляю я. — И я бы не стала.
— Но выбора у тебя не было.
— Да.
В комнате на мгновение воцаряется тишина, и вдруг Калеб говорит:
— Я хочу поговорить с Харгрейвом.
Я моргаю, не сразу понимая, что он серьезно.
— Ты что?
— Попробую изменить условия сделки.
Я хмыкаю, но смех выходит сухим, пустым.
— Это сделает только хуже, — говорю я, глядя в его сосредоточенное лицо.
— Почему?
— Потому что ты инспектор. — Я складываю руки на груди, упираюсь спиной в стул. — Если полезешь в это дело, тебя утянут вместе
