если у всех серьёзных игроков уже за двадцатку? А с мелочью всякой…
Она язвительно махнула рукой в сторону зала, откуда доносился рёв пьяного рейдера.
– …Только ползать по помойкам и драть пустышей за три спорана. Фигушки. А вот ты…
Взгляд её стал острым, цепким. Я аж заинтересовался, чего такого особо ценного она во мне со своим колхолзно-бордельным психоанализом разглядела.
– …растёшь. Стремительно. И задания у тебя… какие-то особенные. Ходил один в «МегаМолл», вернулся живым и с приработком. До этого ты где-то с этим укурком Бысей сумел раздобыть танк и, что немаловажно, доставить его в стаб и выгодно продать.
В слове «особенные» отчётливо послышался звон будущих трофеев и славы, которой она обмажет своё ЧСВ с головы до пят.
– И чего здесь такого особенного?
– Того, что некоторые с первого на третий пару лет растут и ходят с одним патроном в обрезе двустволки… Для себя. Чтобы сдохнуть без мучений. А ты на танке приехал. Разве этого мало для того, чтобы быть особенным?
– Повезло, – пожал плечами я. – Просто повезло.
Разум всё ещё сопротивлялся, но выбора, по сути, не было. Если я что и понял за время проведённое на Континенте, так это то, что иногда надо жать на курок, даже зная, что ствол может разорвать в руках.
– Ладно, – буркнул я, поднимаясь с койки, заскрипевшей пружинами. – Группа. Но не цирк героев. Работа. Шаг влево, шаг вправо – вылетишь без объяснений. Будешь получать двадцать процентов добычи. Слив информации на сторону – придушу, как Отелло Дездемону. Ферштейн?
Она кивнула, слишком быстро, слишком радостно.
– Поняла, лидер! – в голосе звенел триумф.
Она уже видела себя на воображаемом пьедестале, заваленном двойными трофеями.
Я махнул рукой – отвали. И направлялся в крошечную душевую кабинку. Вода хлестнула чуть теплее ледяной, смывая липкий налёт пота и приторно-слащавой нежности. Натёр грубым куском хозяйственного мыла голову. И вдруг пальцы наткнулись на нечто… неправильное. Волосы. Выпавшие. Нет, даже не просто выпавшие единичные волоски, а клочья.
Целые пряди оставались в руке, слипались, как мокрая грязь. Я посмотрел в запотевшее кривое зеркальце. Поросль на висках и на макушке заметно поредела. Ещё чуть, и будут залысины. Чёткие, безжалостные, как следы кислоты. Да и кожа под ними тоже какого-то нездорового жёлто-серого цвета.
Я понял всё сразу. Проглоченные мной чернухи. Последствия били не только по кишкам, но и по тому, что делало тебя узнаваемым. По лицу в зеркале. Внутри всё сжалось в тугой ядовитый ком. И это не был страх, а глухое, бессильное отвращение. К Системе и к Континенту, превращающим тебя в лабораторную крысу. И к себе – за тупость и жадность.
Я нащупал на полке одноразовую бритву – дешёвый пластик, тупое лезвие. Достаточно. Включил воду погорячее, размягчая кожу. И начал. Без церемоний, жёстко. Лезвие скрежетало по черепу, оставляя белые дорожки на розовеющей коже. Волосы – чёрные, мокрые, мерзкие клочья – падали в слив и уносились водой. Символ всего, что я здесь терял. Всего, чем меня насильно начинили. Минут через десять я стоял, вытирая насухо гладкий, неровный от микро-порезов череп. Голова стала легче и холоднее. Взгляд в зеркало показал уже не Илью Казанского, а какого-то совершенно чужого мужика. Он был жёстче, лицо словно выцвело, сделав меня безликим. Как болванку для нового уровня.
Такие метаморфозы мне не понравились и испортили настроение. Сплюнув с отвращением, вышел, натягивая потрёпанные штаны. Кэт уже куда-то сбегала и оделась – обтягивающие чёрные джинсы, практичная куртка. От жрицы любви не осталось ничего. Девушка была готова к рейду. Она бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд. Что-то мелькнуло в её глазах – разочарование? Что её «герой» облысел? Или расчёт – как обыграть новый, более брутальный имидж? Мы спустились в общий зал «Железки».
Быся сидел за той же стойкой, где мы до этого встречались. В руке – стакан с самогоном. Он оглянулся на скрип моих ботинок. Его бесцветные, как льдины, глаза скользнули по моей свежевыбритой башке. Уголок рта дрогнул в подобии усмешки. Он поднял стакан в немом похабном тосте.
– Хорошая причёска, бро, – хрипло похвалил он, глотая свою гадость. – Решил имидж сменить? Брутально. Так блестит, что теперь видно, куда целиться снайперу.
– Как и твой беретик, Джа, – указал я пальцем на его головной убор. – Если что нас и выдаст, так это твоя пёстрая тряпка.
Он хмыкнул, я плюхнулся рядом. Заказал кофе. Крепкого и горячего. Голова гудела – не от выпивки, от мыслей. О Кэт и её «Двойном Улове». О гладком черепе. О Жнеце. О том, что на Континенте «хорошая причёска» – это та, что не мешает выживанию. И об Ане.
– Когда едем за Аней? – спросил я, глотнув кофе.
Глава 19
Мы рванули в путь на европейском паркетнике Кэт со странным названием, которое я даже не потрудился запомнить. До стаба «Заречный», бывшего практически сателлитом «Приозёрного», ехать было примерно три часа. За это время, поскрипев и поворчав, Быся принял в группу Кэт, выторговав для себя и меня по сорок процентов добычи, а ей оставив двадцать.
Стаб «Заречный» оказался довольно мрачным местом – серые быстросборные каркасные здания, окружённые несколькими рядами колючей проволоки и путанкой, с вышками и вооружёнными часовыми на них, которые мрачно смотрели на нас. Я, глядя на этот стаб, никак не мог отделаться от ощущения, что мы попали в концентрационный лагерь.
Объект наших поисков не был девчонкой-подростком. Азиатка, да, с боевыми навыками и языком острее бритвы. По словам владельца гостиницы, она была вооружена СВД и отстала от какого-то там каравана торговцев. Вчера раздобыла где-то гибридный внедорожник и уехала следом.
Мы упали за стойку в баре при гостинице:
– Найти игрока на Континенте, особенно если он этого не хочет – задача не из простых, – сказала Кэт, крутя в руках стакан. – Это как искать иголку в стоге сена, только стог – размером с Сибирь.
– Ой, как удобно, – хмыкнул Быся, сверкая глазами. – Остаться единственной женщиной в коллективе и исключить конкуренток. Ты, Кэт, как та баба в том хреновом вестерне, которая отравила всех соперниц, чтобы в конце выйти за владельца ранчо.
– Сексист, – фыркнула она. – Я просто реалистка. А ты, Быся, как тот мужик, начитавшийся домостроя, который до сих пор думает, что бабам место на кухне или в борделе, даже если кухня – это костёр в руинах, а бордель – спальный мешок.
– А ты вообще заткнись, – грубовато ответил растаман. – Я хоть что-то делаю, а ты только языком чешешь.
