из стены, разбивается вдребезги.
Лунная соната резко обрывается. В холле повисает мертвенная тишина. Тяжёлая. Напряжённая. Жуткая.
Я стою живым памятником самой себе. Егор медленно разворачивается на круглом стуле.
Западное крыло за пару мгновений превращается в логово хищника. Опасное и непредсказуемое.
Ой-ёй…
Кажется, сейчас от меня избавятся, как от ненужного свидетеля.
В полумраке лицо парня выглядит пугающе. Заострённые черты лица. Мрачный взгляд тёмных, словно глубины океана, глаз.
Это не тот недосягаемый и холодный Егор, к которому я успела привыкнуть.
Очередная маска?
Или передо мной, наконец, предстал настоящий Егор Морозов?
Взъерошенные светлые волосы. Мучения, отражающиеся на красивом, но печальном лице. Расстёгнутая белоснежная рубашка, обнажающая идеальный торс, будто высеченный греческим скульптором.
Но всё очарование «падшего ангела» портят глаза парня. Колючие. Ледяные. Испещрённые красной сеткой лопнувших сосудов.
Он чем-то жутко изнурён.
И нетрезв.
— София, — тянет угрожающе тихо. И поднимается со стула. Медленно. Даже с некой грацией, которая обычно не присуща выпившим людям.
Знает, что торопиться некуда. Всё равно поймает при желании.
Мы ведь заперты в одном доме. А он явно знаком с территорией особняка лучше меня.
— Любопытство тебя когда-нибудь угробит, — хрипло подытоживает парень, делая шаг вперёд.
Я синхронно отступаю. Ноги становятся ватными от испуга и адреналина, хлынувшего в кровь. Руки ищут опору, и не находят её. В горле застревают банальные фразы.
Что-то вроде: «Извини, не хотела мешать».
Или: «Извини, я, кажется, ошиблась дверью».
И крылом особняка, ага…
Кербер рядом со мной вдруг опускает голову. Встаёт в боевую стойку и принимается… рычать на Егора! Предупреждающе. Как будто понимает, что его хозяин сейчас не в адеквате.
Не обращая никакого внимания на «угрозы», парень цедит:
— Кусаешь руку, которая тебя кормит, Кербер? Ай-яй-яй, — досадливо цокает языком. — Вот уж от кого не ожидал ножа в спину. Предатель.
Пёс несогласно то ли гавкает, то ли рявкает на Егора. Я бы перевела это, как: «Приди в себя, идиот. Потом мне ещё спасибо скажешь».
Мои ладони неприятно влажные. Сердце колотится где-то в горле. Я напряжена. Как будто столкнулась с непредсказуемым и опасным зверем.
А нет зверя страшнее, чем человек.
Будь у меня возможность, дала бы дёру, не раздумывая. Но, увы. В этот раз логика победила инстинкты. И она подсказывает, что сейчас лучше оставаться на месте. И держать «удар».
Тёмный взгляд Морозова проходит по мне, обжигая внутренности.
— Нравится совать свой любопытный нос в чужие дела? — Голос Егора хлёсткий. Резкий. Осуждающий. — А ты подумала наперёд, чем может кончиться для тебя этот бездарный шпионаж? — Презрительно щурится, больше не предпринимая попыток к наступлению.
Спасибо, Кербер!
— Я… не шпионила! — огрызаюсь, собрав всю смелость, что была в запасе. — Увидела Кербера и пошла за ним. Потом услышала мелодию… — Слова постепенно превращаются в мешанину. И всё из-за пристального взгляда парня. — А тут ты… — Вся моя бравада сдувается под конец фразы.
— Я что?
Кусаю губы, оглядываясь по сторонам, как будто это может чем-то помочь.
— Откуда мне знать «что»? — злюсь от отчаяния.
Ну, зачем? Зачем я попёрлась сюда?
Знала же, что ничем хорошим это не кончится!
Устав топтаться на месте, Егор выходит в коридор, моментально заполняя собой всё пространство. Кербер не отступает. Однако и открыто препятствовать хозяину не спешит.
И тогда парень делает то, чего от него никто не ожидал: одним выпадом вперёд хватает меня за локоть, утягивая в комнату за собой. Резко закрывает дверь перед носом у Кербера. После чего загораживает собой проход и издевательски медленно проворачивает замок.
Глухой щелчок звучит в ушах, словно приговор. Осознание, что я заперта в четырёх стенах с мужчиной, который прямо сейчас нетрезв и явно взбешён, проносится по телу волной слабости.
Нет…
В горле пересыхает. Настоящее смешивается с ужасными событиями, которые мне пришлось пережить перед побегом.
Антон зовёт меня «поговорить» о долге. Силой утаскивает в подвал. Запирает его изнутри. А потом… Потом…
Обхватываю себя руками, едва ли не задыхаясь. Нервный озноб прошивает каждую клеточку. В горле появляется слизкий ком. К глазам подступают слёзы.
Но Егор как будто не замечает моего состояния.
— Знаешь, что бывает с непослушными девочками, Луна? — Понимая, что бежать мне некуда, кружит, словно хищник, загоняющий жертву в угол.
В это время за дверью возмущённо лает Кербер. Рвётся внутрь, пытаясь разодрать дерево в щепки.
Я не отвечаю, отступая до тех пор, пока не упираюсь спиной в преграду. Морозов, в два широких шага, тут же сокращает расстояние между нами. Припирает к стенке.
— Их наказывают, — ставит руки по обе стороны от моей головы и наклоняется. Так, чтобы наши глаза были на одном уровне.
Егор близко. Неприемлемо. Непозволительно. Его рокочущий шёпот пробирает. Но я не могу понять: от страха или от странного будоражащего чувства.
Предательского. Непонятного. Незнакомого.
Как будто тело живёт отдельно от разума.
Парень смотрит мне в глаза, практически не моргая. Взгляд тяжёлый, как цемент, прячущий боль, ярость и желание забыться на самом дне.
И весь этот коктейль безжалостно хлещет по мне.
Егор не отодвигается. Дышит, словно загнанный зверь. Зрачки, словно две чёрные дыры. От него пахнет алкоголем и дымом.
Табаком, — понимаю вдруг, на мгновение даже забыв о том, что мне страшно.
Так сильно поражает несвойственный парню запах.
Я зажмуриваюсь, изо всех сил пытаясь сбросить наваждение. Смахнуть наслоение прошлого на реальность, как паутину. Но вместо этого рука примагничивается к шраму на ключице. Я тру его, впиваясь в кожу пальцами. Растираю до красноты под шёлковой блузкой, которую пришлось надеть на ужин.
— София?
Голос Егора меняется. В нём проскальзывают нотки непонимания и удивления. А затем меня обдаёт прохладным дуновением — парень резко отодвигается.
Медленно открываю глаза. Морозов хмурый. Разглядывает меня, ища что-то. Алкогольный туман выветрился из него, как по щелчку пальцев.
А может он просто выпил немного.
И тут я вижу собственное отражение в зеркале в пол, стоящем в дальнем углу. Дикарку, вцепившуюся в собственную грудь так, словно хочет вырвать из неё что-то. На её лице отражаются ужас, паника, отвращение, ненависть и бессилие. В глазах стоят злые слёзы.
И тут Егор озвучивает то, что я стараюсь не произносить даже в мыслях:
— Этот ублюдок… принуждал тебя? — Хрипит едва слышно.
Я судорожно всхлипываю, глотая слёзы.
Ненавижу плакать при ком-то.
Никто не должен видеть мою слабость.
Заставляю себя отодрать руку от ключицы. Она безвольной плетью повисает вдоль тела. Егор закрывает глаза. Губы превращаются в тонкую линию. Он снова горбится и выглядит так, будто хочет сквозь землю провалиться.
— Прости, — проводит ладонью по лицу.
