правило насчёт того, чтобы не рыться в чужих вещах.
Я прочистила горло, наклонившись за худи, валявшимся на полу.
— Я не рылась. Я… осматривала.
— А, осматривала. — Он кивнул, как будто серьёзно обдумывая. — Значит, мы не женимся — мы заключаем официальный контракт. Так это работает?
Я сунула руки в рукава, злобно глянув на него.
— Мы не делаем ни того, ни другого.
Нокс уверенно сматывал верёвку.
— Ещё как делаем. Чем быстрее ты это примешь, тем быстрее сможем двигаться дальше.
С бешено колотящимся сердцем и расплавленным внутри желанием я понимала: чем скорее отдалюсь от Нокса, тем лучше. Он опасен.
— Придумай другой способ, — предложила я. Натянула худи, и, пока опускала его вниз, снова взглянула на него.
Он всё так же внимательно следил за мной, механично и ловко наматывая верёвку.
— И какой же?
Я понятия не имела. Жить с Ноксом становилось всё опаснее для моего рассудка. Жениться на нём — немыслимо, даже в качестве решения проблемы. Я подняла капюшон и скрестила руки на груди.
— А шантажировать твою мать — вариант?
В уголках его губ мелькнуло развлечение.
— Заманчиво.
— Уже поздно строить козни, Рук. Я спать. — Я развернулась к выходу, но остановилась на пороге. Оглянулась через плечо: — Ты хоть стираешь эту верёвку после использования?
Рук затянул узел на смотанной верёвке, не отрывая от меня взгляда.
— Эта новая.
Я сглотнула.
— Понятно.
— Удовлетворена? — приподнял он бровь.
Вовсе нет. К сожалению.
— Даже не знаю, — призналась я. — А сколько их у тебя?
— Достаточно.
Я взглянула на его сильные руки, лениво постукивающие по верёвке, и у меня в животе сделало кульбит. Достаточно для чего? Для взбалмошной свахи? Для оргии? С этим последним прищуром я вышла из шкафа. Видимо, мне это так и не узнать.
Глава 12
Нокс
Правило #6: Позволь людям тебе помочь.
В ушах звенел протяжный сигнал — ровный, как линия на мониторе. Зашивать после кесарева, особенно когда состояние матери стабильно, — работа автоматическая, пошаговая, привычная. Сначала закрыть разрез матки, потом фасцию и подкожную клетчатку. Ровные ряды аккуратных рассасывающихся швов я накладывал так же привычно, как вёл машину — руки работали сами, пока мысли блуждали где-то далеко. Но за спиной, там, где работал Спенсер, вдруг стих этот ровный сигнал от двадцатисеминедельного плода.
Я вздрогнул, будто меня ударили. Повернуться, оторваться от своей работы, я не мог — всё внимание было приковано к шву. Мы всего лишь выполняли плановую фетоскопическую операцию при врождённой диафрагмальной грыже. Несмотря на всю сложность состояния матери, она умоляла нас попробовать. Прогноз у ребёнка был плохой, и без операции шансов выжить вне утробы не было. Мы попытались. Но во время вмешательства произошло преждевременное отслоение плаценты. Пришлось экстренно делать кесарево, но лёгкие малыша оказались слишком слабо развиты, а само тело — слишком маленьким, чтобы выжить.
Он умер через несколько минут, несмотря на все усилия Спенсера и его команды из реанимации новорождённых.
Я закончил зашивать мать, зная, что совсем скоро придётся сказать ей о непоправимом. Она уснёт с ребёнком в животе, а проснётся пустой… и в отчаянии, которое я даже не могу себе представить.
Мы со Спенсером вышли из операционной почти одновременно, молча, под шелест воды в раковине и стук собственного пульса в висках. Пока я вытирал руки и смотрел сквозь стекло на то, как персонал убирает операционную, Спенсер швырнул полотенце в корзину так, что ткань едва не порвалась. Я краем глаза глянул на него. В его тёмных глазах стояла влага, он шумно втянул нос, сжал губы. Я тихо выдохнул.
— Ты сделал всё, что мог, Спенс.
— А, так мы опять играем в дежурные фразы из ординатуры? — резко отозвался он, срывая с головы хирургическую шапочку. Волосы в его привычном узле растрепались, но он даже не попытался их поправить. — Прекрасно.
Я не винил его. Ни одни слова не могут оправдать боль от такой потери.
— Мне жаль.
Он покачал головой и отошёл к стене.
— Мать?
— Показатели стабильны. Кровопотеря минимальная. Осложнений не ожидалось. — Да, плацента отслоилась, но организм выдержал экстренную операцию. Она была молода — двадцать три года, полна сил и здоровья. И именно это сделает её потерю ещё более невыносимой. Она ждала чуда… а получила кошмар.
Спенсер кивнул, сжимая в руках смятую шапочку и глядя в пол.
— Хорошая работа. Быстро сработал.
В маленькой предоперационной нас было только двое, но вдруг стало тесно. Я провёл ладонью по лицу, облокотился на стену у двери.
— Пошли отсюда. У меня на сегодня больше нет операций.
— А у меня есть, — сухо бросил он. — Не собираюсь подводить остальных пациентов.
Спенсер никогда не строил запасных планов. Его оптимизм был безотказным… и часто причинял ему лишнюю боль, когда он просчитывался.
Я был готов к такому исходу ещё до операции. Он — нет. Уговаривать его было бесполезно. Я отлип от стены и приоткрыл дверь.
— Я скажу матери. А ты иди к следующему пациенту.
Он прошёл мимо, плечи напряжены, лицо каменное.
— Спасибо. Увидимся.
Некоторым врачам нужно сразу обсудить случившееся. Другим — переварить, доделать бумаги, а потом уже говорить. Спенсер был из вторых.
Я пошёл в раздевалку, переоделся из хирургического в белую рубашку и чёрные брюки. Впереди было немного времени до разговора с матерью… и от того, что я делал это много раз, легче не становилось. Эта боль не тупеет и не превращается в рутину. Каждый раз она цепляет по-новому, и я ненавижу этот момент так же, как в первый раз.
Когда я был готов, отправил Спенсеру сообщение.
Рук: Когда закончишь — я буду в Кэсс.
Ответ пришёл не сразу. Время от времени мы заходили туда — в наш любимый бар. Не часто, но в такие дни это казалось единственным верным решением.
Спенсер: Буду там.
Я пришёл в бар задолго до Спенсера и выбрал себе место у окна, спиной к стене. «Кэсс» был оформлен скорее как современное бистро, чем как обычный бар: с потолка в центре зала свисала огромная треугольная стеклянная полка, уставленная пустыми бутылками всевозможных форм и цветов. Я предпочитал сидеть в стороне от остальных посетителей, поэтому попросил тихий угол у дальней стены, где мог спокойно тянуть свой виски.
Я наблюдал, как бар постепенно заполняется людьми, и чувствовал, как сознание затуманивается, а тело расслабляется, словно вода медленно уходит по сливу. Откинувшись на спинку стула и допивая второй бокал, я увидел, как в
