на низовой должности – где-то под Тамбовом, если не ошибаюсь, где еще оставались антоновские недобитки. Там познакомился с будущей женой Марией Степановной, привез ее в Красноярск. Несколько лет проработал в милиции – следователем. С 36-го по конец 38-го, когда Народным комиссаром внутренних дел был Ежов, работал в краевом управлении НКВД в Красноярске. Должность занимал, если не ошибаюсь, следователя. Потом, как помнишь, были чистки, Ежова объявили врагом народа…
Еще бы не помнить это безумие. Ежов перестарался, врагов находили везде, даже там, где их быть не могло по определению. Практически все силовые структуры оказались обезглавлены – включая армию. Колонии трещали от огромного количества заключенных, расстрельные команды в подвалах особых отделов работали без сна и отдыха.
– Ежовский аппарат в то время проредили основательно, – продолжал Броницкий. – Но Василий Иванович не был врагом народа, и его эта чаша миновала. Однако в начале 39-го он уволился из органов госбезопасности, снова перешел на работу в РКМ. Так и остался в милиции, – Броницкий сокрушенно вздохнул, – до конца своих дней. Перед войной работал в Смоленске – тогда у него в семье грустная история произошла: Мария Степановна родила мертвого ребенка и после этого уже не смогла иметь детей… Потом война, работа в Смоленске, пока его не взяли немцы, выход по лесам вместе с разрозненными частями, два года воевал в партизанском отряде. Потом наши освободили Смоленск, тяжелое ранение, полгода по госпиталям… После войны пару лет отслужил в Красноярске, снова ранение – бандитская пуля, знаешь ли… Перевели к нам – на политическую работу. Первый секретарь товарищ Журов ему тогда всяческую протекцию оказывал… Что удивляешься, Некрасов? Не ожидал, что услышишь такую героическую биографию? Думал, Василий Иванович только языком мог трепать да следил, не забыли ли дома партбилет?
– Признаться… да, товарищ подполковник.
– А оно вон как, – усмехнулся Броницкий. – Ну конечно, у нас в Качинске Василий Иванович расслабился, немного обленился, степенным стал, даже в чем-то зазнаваться начал. Народ гонял по пустячным поводам, оргвыводами по партийной линии стращал… Но знаешь, думаю, он уже имел на это право. Жаль, что все так кончилось. А ты куда копаешь? – спохватился Броницкий. – Уверен, что в правильном направлении?
– Смутные мысли, товарищ подполковник, – уклончиво ответил Некрасов. – Пока еще сам не понимаю. Не волнуйтесь, честных имен не опорочу.
Глава седьмая
Затишье оказалось недолгим. В пятницу, на следующий день после похорон Головаша, поступило заявление от граждан о пропаже человека. Граждане – это целый коллектив автобазы при горисполкоме, а пропавший – сам начальник автобазы. В горотдел прибыла представительная делегация – сплошь серьезные и уважаемые люди во главе с заместителем директора Куликовым и главным бухгалтером Лаврентьевой. В четверг Семен Матвеевич Ходынцев не явился на работу. Его не было весь день. Понятно, что не прогул, директора не прогуливают. К вечеру коллеги пришли к нему домой на Вишневую улицу, звонили в калитку, но им никто не открыл. Семен Матвеевич проживал в собственном доме – район вполне приличный, здесь облюбовали себе жилища многие руководители предприятий и даже партийные чиновники. Район Вишневой улицы был на контроле у горотдела – патрули сюда заезжали особенно часто. Помявшись у калитки, коллеги обнаружили, что она открыта, вошли, поднялись на крыльцо. Дверь была заперта. Стучали – бесполезно. Смутило, что в подвале глухо лаяла собака. Впрочем, смутило не только это. Коллеги ушли, решив, что утро вечера мудренее. Но утром ничего не изменилось – Ходынцев по-прежнему отсутствовал. Ему было пятьдесят с небольшим хвостиком. Проживал один – жену похоронил несколько лет назад, несчастная скончалась от рака крови. Сын погиб в 45-м; едва ему исполнилось восемнадцать, отправился на фронт. Погиб на Зееловских высотах под Берлином, где советскую пехоту бросали под шквальный огонь в немереных количествах. Ходынцев давно оправился от этих потерь, но жил один. Женщины иногда появлялись, но не задерживались. Человек положительный, член партии, крепкий хозяйственник – как про таких говорят. Немного мрачноватый, не любил шумных компаний – но такая уж натура…
Броницкий вызвал к себе Некрасова.
– Капитан, займитесь. А то эти граждане не успокоятся.
– Товарищ подполковник, побойтесь бога! – запротестовал Некрасов. – Это же явно не наша тема! Вы сами освободили наш отдел от посторонней работы!
– Разберись, – упрямо повторил Броницкий. – Ну нет у меня сейчас других людей, а ты, Некрасов, уверен, не развалишься.
На Вишневой улице цвели сады и красовалась вырытая коммунальщиками траншея. Через нее перекинули мостик, означающий, что авария – надолго. В подвале действительно лаяла собака – соседи тоже обратили внимание. Оперативники прошли через калитку, поднялись на крыльцо. На всякий случай постучали – достаточное количество раз, чтобы после этого начать действовать. Слесарь, вызванный из ЖЭКа, вскрывал замок, окутывая собравшихся густыми парами «вчерашнего». Замок имел несложную конструкцию – дверь просто захлопывалась, но, видимо, с секретами – слесарь возился долго. Дверь наконец распахнулась, и милиционеры вошли в дом.
Версия, что Ходынцева поразил внезапный сердечный приступ, оказалась несостоятельной – в доме его не было. На чердаке – тоже. Хрипло, словно на последнем издыхании, лаяла собака. Дверь в подвал осторожно открыли, и из него вынеслась оголодавшая немецкая овчарка, понеслась во двор. Присутствующих не тронула – видимо, нормально воспитана. «Бедненькая, кто же тебя здесь запер?» – сокрушалась сердобольная Светлана и искала чем бы покормить животное.
Подвал тоже осмотрели, Ходынцева не нашли. А также на маленьком огороде и в придомовых постройках. Под навесом стоял «Москвич-400» – личный автомобиль Ходынцева, явственно намекающий, что Ходынцев никуда не уезжал. Создавалась интрига. «Но мог ведь и пешком уйти», – вполне логично допускал Сиротин. В доме нашли паспорт пропавшего, приличную сумму денег, а также одежду и обувь, в которой он ходил на работу. Интрига усилилась. Пантелей между делом опросил соседей: те в последний раз видели Ходынцева позавчера вечером. Вернее, слышали (высота заборов не позволяла что-то увидеть): Найда тявкала, носилась по двору, а Ходынцев ее незлобно журил: дескать, кончай метаться, а то на цепь посажу. С тех пор директора доблестной автобазы (так и просилось на язык – Краснознаменной, ордена Ленина) никто не видел и не слышал. Соседи имеют вредную привычку по ночам спать. И собаки у них нет.
– Ну что ж, объявляем человека в розыск, – сказал Некрасов.
В этот момент наблюдательная Светлана и обратила внимание, что Найда ведет себя как-то подозрительно. Она отказывается есть, сидит у колодца и как-то подозрительно лает – словно призывает к ней прислушаться. У Ходынцева во дворе имелся собственный колодец – удобная штука
