выяснить, над чем именно они работали в 38-м, – сказал Некрасов. – Что там вообще происходило в тот период и чьи дела находились в разработке.
– Во-первых, кто же вам это даст, – проворчал Ветлужный. – Это не отчетность по краже колосков на колхозном поле. Во-вторых… столько лет прошло, все эти дела быльем поросли… А вскроется какой-нибудь гнойник, пойдет вонь – Броницкий точно не прикроет. Он мужик, может, и ничего, но чтобы за кого-то грудью на амбразуру…
Сказать больше было нечего. Уныние, гадкое и липкое, расползалось по отделу.
– Но все же мы попробуем, – выразил слабую уверенность Андрей. – У нас семь трупов, а это, знаете ли, обязывает. И не факт, что убийства прекратились. И совсем не факт, что убийца со стилетом не всплывет, скажем, в Красноярске – ведь не все участники тогдашних событий переехали в Качинск. Скажем, он может всплыть в Москве… А тебе, Вадим, – впился он взглядом в старшего лейтенанта, – просто хочу дать дружеский совет: учись реже называть вещи своими именами. И засунь куда подальше свое обостренное чувство справедливости, если не хочешь нас всех закопать в дерьмо…
В городской больнице пахло хлоркой, кислой капустой и смертельной тоской. Хирургическое отделение прорезал широкий коридор с лавками. Выцветшие плакаты уверяли, что советский врач – друг народа, строго спрашивали, сделали ли вы своему ребенку противодифтерийную прививку. Врачей уже не арестовывали и на допросы не таскали – за что властям стоило сказать огромное спасибо.
Андрей посторонился, пропуская больного на костылях, вошел в палату.
Валентин Луговец лежал на кровати в больничной пижаме и тоскливо смотрел в потолок. Одна нога плотно забинтована, другую он сгибал и разгибал, чтобы не застаивалась кровь. Как-то неловко выдохнул, надрывно закашлял. Андрей осмотрелся. Палата большая, но на этом ее достоинства исчерпывались. По ободранным стенам ползали мухи. Даже фикус на окне – чахлый и сутулый – смотрел с мольбой. Подождал, пока больной перестанет кашлять, и подошел к нему.
Луговец скосил глаза и снова закашлялся – теперь от радости.
– Товарищ капитан, о, начальство в гости пожаловало… – прохрипел он, скривившись как переспелый помидор. – Зря вы сюда пришли, здесь нет ничего хорошего, я бы уж как-нибудь сам…
– Не ворчи! – Андрей присел на край кровати, сунул больному авоську с антоновкой. – На, держи, заряжайся витаминами.
– О, отлично, – вздохнул Луговец, потянулся и сунул яблоки в тумбочку. Там уже лежала сетка с точно такими же яблоками. – Тома принесла, – объяснил Валентин, принимая горизонтальную позу. – Тоже что-то трындела про витамины. У меня эти витамины, товарищ капитан, уже из тумбочки вываливаются. Я на свободу хочу, а не витаминов…
– Вот вылечишься и выйдешь, – сказал Некрасов. – С чистой совестью и заново родившийся. Знаешь, как Тамара обрадуется?
– Не могу я уже здесь, Андрей Николаевич… – взмолился Луговец. – Заберите меня отсюда, мочи больше нет… Врачи – звери, медсестры – суки, нянечки и санитарки – просто палачи трудового народа… Ненавижу их всех, скоро руки на себя наложу от этой безысходности… Тут даже почитать нечего, представляете? В самой читающей в мире стране – нечего почитать… Товарищ капитан, давайте их всех посадим?
– Посадим, Валентин, непременно посадим, – покладисто кивал Некрасов. – Они еще у нас попляшут, вот увидишь. Ты, главное, терпи, не митингуй и никуда не сбегай. Что врачи говорят? Ходить будешь?
– Да ну их, – отмахнулся Луговец. – Звери они, тираны и деспоты. Нет на них товарища Сталина. Сосед одолжил костыли – так я встал на них, до двери в принципе дошел, а дальше ничего не помню… Костыли забрали, доктор сказал, что если я еще раз попробую встать, он мне лично вторую ногу прострелит. Ну, добрый он у нас, говорю же… От тоски загибаюсь, Андрей Николаевич. Работать хочу. Раньше не всегда хотел, а сейчас вот просто челюсти сводит, как хочу… Чем вы сейчас занимаетесь? Может, смогу помочь? На расстоянии, так сказать…
Андрей посмотрел по сторонам. Подслушивать было некому. Один сосед удалился, другой храпел так, что дрожала отслоившаяся от стен штукатурка. Он приглушенно обрисовал ситуацию – по древу не растекался, только суть. Сотрудник отдела имеет право знать, что происходит на работе. Глаза Луговца по мере повествования расширялись от изумления.
– Только держи язык за зубами, Валентин, – предупредил Андрей. – Никому – ни Тамаре, ни соседям по несчастью, ни медикам своим разлюбезным.
– Могли бы и не предупреждать, – буркнул Луговец и провалился в задумчивость. Потом снова заговорил: – Занятно, Андрей Николаевич, есть хорошая версия, а сделать ничего не сможете… В краевых архивах вы точно увязнете – даже если вас туда пропустят… Особую секретность никто не отменял. Да, послабления дали, к стенке за самовольные действия уже не поставят. Но… Помогу, Андрей Николаевич! – Валентин задвигался, да с такой энергией, что чуть не свалился с койки, пришлось его придержать. Он уже не кашлял, не обращал внимания на боль, глаза его горели. – Ей-богу, помогу, Андрей Николаевич… У меня ведь шурин, Серега Каратаев, работает в этом самом управлении. Дай бог памяти, заместителем начальника административного отдела. Он всех в архивах знает. Мужик нормальный, правильный, мы с ним дружили еще до войны – это он меня с Томкой, своей сестрой, познакомил. До 48-го года Серега в милиции работал, как и я, а затем в органы госбезопасности перевелся. Помню, меня к себе звал – имелась вакансия, но я, извините, как-то не по этой части…
– Хочешь сказать, твой родственник поможет? – насторожился Андрей.
– Поможет, – уверенно кивнул Луговец. – Я ему позвоню. Обстоятельно описывать все, конечно, не буду – дело такое… В общем, даже не знаю, как Серега к этому отнесется, он не сторонник марать свое ведомство… Скажу, что дело важное, связано с убийствами ответственных лиц. Наведу, короче, тень на плетень… Серега поможет, даст в помощь знающих людей. Без помощи вы там утонете. Только это самое, командир… Нужна официальная бумага с печатью горотдела и подписью Броницкого. Уж постарайся, как-нибудь извернись, обозначьте в бумаге цель работы – хотя бы мутно… Дуй к Тамарке, пусть даст тебе мой блокнот – синий такой, обмусоленный. В нем все телефоны. Наизусть, извини, не помню. Помнишь, где я живу? Томка сегодня дома, утром с ночной вернулась. Давай бегом, Андрей Николаевич, сегодня все и сделаем, зачем тянуть?
Луговец проживал в двухкомнатной квартире в глубине улицы Первомайской. Подъезд был тщательно убран, но отчаянно требовал ремонта. Андрей позвонил в обитую дерматином дверь. В квартире что-то скрипнуло – и никаких шагов. Он позвонил еще раз – долго, настойчиво, а потом крикнул:
– Тамара, это Некрасов! Срочное
