поставил локти на стол. — Мне не нужна жена по расчёту, мне не нужны отношения, которые строятся на том, что «так принято» или «так выгодно». Мне нужны настоящие чувства, мне нужна та, в ком я буду уверен. И если ты считаешь, что это глупости — твоё право. Но не смей называть себя моим другом после такого.
Он открыл рот, но я продолжил:
— Я тебе скажу больше, ты мне никогда другом не станешь. Не потому что ты плохой человек, а потому что ты не понимаешь, что дружба — это не договорняк. Ты смотришь на людей и видишь только то, что они могут дать: выгоду, связи, статус. А я хочу видеть человека. И мне жаль, что ты этого не понимаешь.
Горелов замер. Его лицо вытянулось, потом пошло красными пятнами от гнева — я это ощущал своим даром.
— Ну и дурак, — сказал он наконец. Отвернулся, взял свою кружку, но пить не стал. — Думаешь, ты особенный? Все так живут. И твой отец, и мой, и любой другой аристократ. Потому что иначе — разорение, потеря влияния, крах рода. А ты хочешь жить чувствами?
— Хочу, — ответил я. — И буду.
— И когда твой род развалится, а ты останешься ни с чем — вспомнишь мои слова.
— Вспомню, — кивнул я. — Но к тому времени ты всё равно не станешь моим другом.
Повисла тишина. Скважинцев, кажется, вообще перестал дышать. Я взял свой бокал, допил сидр и поставил на стол. Бутылка уже была пуста, мы все выпили достаточно. Возможно, вообще не стоило заказывать алкоголь сегодня.
— Ты хороший боец, Юрий. И я уважаю тебя за то, чего ты добился. Но давай без советов насчёт моей личной жизни. Договорились?
Он молчал, будто обдумывая мои слова, а потом коротко кивнул, не посмотрев на меня.
Ксения вернулась к столу быстрее, чем я ожидал. Щёки у неё горели, глаза блестели — возбуждённая, но не радостная. Скорее, как после пробежки, когда адреналин ещё не улёгся, а сердце колотится где-то в горле.
— Алексей, — она коснулась моего плеча, — мне пора. Извини, но домашние уже заждались.
— Я провожу, — сказал я, поднимаясь.
— Не нужно, — она улыбнулась, но улыбка вышла какой-то натянутой. — За мной уже приехали.
Ксения посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то, что я не смог прочитать. Почему-то мне показалось, что только что она отдалилась от меня.
— Увидимся завтра, — сказала она.
Потом поцеловала меня в губы, коротко, но с таким чувством, будто прощалась надолго. Я машинально положил ладонь на её талию, но она уже отстранилась.
— Всё хорошо? — спросил я тихо, чтобы не слышали остальные.
— Всё отлично, — ответила она чересчур бодро. — Правда.
И ушла быстро, не оглядываясь, будто сбегая. Не сдержавшись, я последовал за ней, догнав в коридоре. Она смутилась, но не стала прогонять:
— Правда, не стоило. Мама просто написала, поздно уже.
Я помог ей сесть в такси, снова поцеловал на прощание, а потом ещё какое-то время смотрел вслед скрывшейся за углом машины. Ощущал странную тревогу, которая мне не нравилась. Возможно, это просто мандраж перед финалом. Или алкоголь. Всё же, я прежде не пил фактически, организм не закалён этим.
Когда я вернулся, Светлицкая уже сидела за столом.
— Я тоже пойду, — Горелов поднялся и потянулся. — Маргарита, ты со мной?
Она кивнула, взяла сумочку и выскользнула из комнаты первой. На прощание Маргарита бросила на меня короткий взгляд и отвернулась. Такое ощущение, будто все куда-то спешат. Я бы подумал, что хотят повесить на меня счёт, но это изначально был их подарок, я заплатил лишь за еду Ксении.
— Пока, Стужев, — буркнул Горелов, не оборачиваясь.
— Пока, — ответил я.
И за столом остались только я и Скважинцев. Вечер быстро стал каким-то пустым и тоскливым.
Скважинцев сидел напротив и молчал. Я почти забыл про него — парень умел быть незаметным, когда это требовалось. Но сейчас он вдруг зашевелился, пододвинулся ближе и заговорил вполголоса, доверительно:
— Слушай, Алексей… я хотел сказать. То, что ты говорил Юрию про настоящие отношения, про чувства… это правильно. Это очень ценно. Я вот тоже считаю, что люди должны ценить друг друга не по статусу, а по душе.
Я покосился на него.
Он продолжал, воодушевившись:
— Ты знаешь, многие просто ищут выгоду, а ты — настоящий. И я это всегда в тебе ценил. Даже когда другие сомневались, я…
— Скважинцев, — перебил я его, и он замер. — Заткнись.
Слово вышло грубее, чем я планировал, но у меня не было сил на вежливости. У него отвисла челюсть.
— Я?..
— Ты, — кивнул я, глядя ему в глаза. — Твои лживые слова меня уже достали в край.
— Какие… какие лживые? — он попытался изобразить оскорблённую невинность, но у него плохо получалось, глаза бегали.
— Прекрати прикидываться, — я откинулся на спинку стула. — Я прекрасно знаю, что ты пытаешься играть на несколько фронтов. Ривертонская — твоя изначальная ставка, я ведь это знаю. Но что, не вышло? Не тебя выбрали? И ты теперь подкатываешь ко мне. Думаешь, это уместно?
Скважинцев побледнел, открыл рот, закрыл.
— Я… я не…
— Ольге ты не нужен, — сказал я жёстко. — А мне — тем более. Потому что я не доверяю людям, которые меняют покровителей быстрее, чем перчатки.
— Но я…
— Ты, — перебил я снова, — давно должен был понять одну простую вещь. Если хочешь чего-то добиться, нужно создавать своё ядро, свою команду, свои связи. А не пытаться влезть в чужую слаженную группу и там отхватить преференций. Это выглядит жалко. Ты считаешь себя умнее других? Это не так. Только Рудова и мог облапошить, на самом деле.
Скважинцев сидел ни живой ни мёртвый. Я поднялся.
— Надеюсь, ты сделаешь правильные выводы, — сказал я ему. — Но это уже не моя забота.
Он молчал, смотрел в столешницу со сгорбленной спиной, будто побитая собака. Но жалости к нему я не испытывал. Развернулся и вышел из комнаты, из ресторана.
Улица встретила меня вечерней прохладой — после кондиционированного воздуха показалось, что я шагнул в другую реальность. Москва жила своей привычной жизнью: свет фонарей, сигналы машин, смех прохожих, где-то играла музыка.
Я постоял пару
