плечо, а другая – в живот, отчего он падает на барную стойку.
Стекло и бутылки разбиваются о пол, когда он тяжело падает, выкрикивая от разочарования и боли.
Нико стреляет Ангусу в затылок, и, когда его кровь брызжет на лицо Хьюго, тот восклицает:
— Я бы и сам справился.
Прежде чем Нико успевает ответить, из коридора появляется Чарли, держа в одной руке пистолет, а в другой – нож.
Я жестом приказываю Нико с Хьюго отойти и смотрю в глаза этому ублюдку.
— Время вышло, Муни.
Кипя от гнева, он шипит:
— Гребаный сицилийский ублюдок. — Выронив пистолет, он бросается на меня.
Как только я отпрыгиваю, лезвие его ножа рассекает мне предплечье. Боль острая и приятная, и, мрачно усмехнувшись, я хватаю его за запястье, прежде чем он успевает отдернуть руку. Притянув его ближе, я бью его коленом в живот и смотрю, как он сгибается пополам. Прежде чем он успевает упасть, я хватаю его за горло и, удерживая на ногах, наношу удар головой.
Хруст ломающегося носа звучит как музыка для моих ушей, и, когда из его ноздрей начинает течь кровь, он снова замахивается на меня, ударяя ножом по ребрам.
Я бросаюсь на него всем телом, прижимая к стене, где его брат пытается убраться с дороги. Многолетняя ярость и ненависть застилают мне глаза, и я начинаю бить его. Вскоре его ноги подкашиваются, и он падает на одно колено, тяжело дыша и изо всех сил стараясь удержать равновесие.
Краем глаза я вижу, как Джеймс ползет по полу, пытаясь дотянуться до пистолета Чарли, но Хьюго добивает ублюдка выстрелом в голову.
Глаза Чарли округляются при виде умирающего брата. Он сплевывает кровь изо рта и пытается что-то сказать, но мое терпение иссякло. Достав из-за спины свой Глок, я дважды стреляю этому ублюдку в грудь. Он падает вперед, хватается за мою правую ногу, а затем перекатывается на бок.
Присев рядом с ним, я смотрю ему в глаза и наслаждаюсь его последними вздохом, вырывающимся из груди.
В каюте воцаряется тишина, и я ощущаю жгучую боль в том месте, где этот ублюдок меня ранил.
— Нам нужно уходить, — говорит Нико, привлекая мое внимание.
Выпрямившись во весь рост, я приказываю:
— Сожгите яхту.
— Принеси бензин, — слышу я, как Хьюго кричит Натану, стоя у двери.
Спускаясь с яхты, я чувствую свежий прохладный воздух, дующий с океана. Натан возвращается с двумя канистрами, проходит мимо меня и поднимается на борт.
Нико присоединяется ко мне на пирсе, закуривая сигарету, пока Хьюго и Натан обливают каюту и палубу бензином. Когда они все поджигают, я слежу за своими людьми, пока они не оказываются в безопасности на пирсе, а затем наблюдаю, как семь лет превращаются в дым.
Когда над водой начинает слабо разноситься вой сирен, становится немного не по себе от того, что все закончилось.
— Копы едут, — говорит Нико, жестом приказывая Хьюго и Натану возвращаться к внедорожнику.
— Дело сделано, — бормочу я, отворачиваясь от пламени, пожирающего яхту.
Теперь пришло время заявить права на Сиенну раз и навсегда.
— Как только Сиенна обустроится в моем пентхаусе, мы разберемся с албанцами, — говорю я Нико.
— Нет покоя нечестивым, — вздыхает он.

После того, как Альфио отпирает дверь, я вхожу в квартиру Сиенны. Увидев, что сигнализация отключена, я начинаю хмуриться, но затем замечаю Сиенну, сидящую на подоконнике.
Я удивляюсь, почему она сидит в темноте, но ничего не говорю и подхожу к одному из диванов. Садясь и откинувшись на спинку, я вздыхаю, глядя на нее.
Прошло уже больше трех месяцев с нашего последнего разговора. Это произошло не по моей инициативе, а из-за занятости.
Повернув ко мне голову, она спрашивает:
— Мое время вышло?
Не утруждая себя разговорами, я киваю.
Борьба с ирландской мафией и ликвидация ее членов занимали меня последние семь лет, и теперь, когда все закончилось, я чувствую себя странно. Напряжение, копившееся годами, достигло пика, и после убийства братьев Муни я не знаю, как его снять.
Сиенна некоторое время смотрит на меня, затем встает и подходит к стене.
— Не включай свет, — измученно шепчу я.
Остановившись посреди гостиной, она спрашивает:
— Что-то случилось?
— Я убил братьев Муни.
Я слышу, как она ахает, но никак не комментирует это.
Встав, я беру ее за руку и тащу в спальню.
— Что ты делаешь? — спрашивает она, и в ее словах сквозит тревога.
— Расслабься. Я просто хочу поспать, принцесса. — Я сажусь на край кровати, ближайший к двери, и снимаю ботинки. — Ложись.
— Это плохая идея, — тихо говорит она.
— Мне все равно. — Я достаю пистолет и кладу его на прикроватную тумбочку, а затем ложусь и похлопываю по месту рядом с собой. — Сейчас, Сиенна.
Я слышу, как она раздраженно выдыхает, обходя кровать, и, когда она выполняет приказ, я поворачиваюсь на бок и обнимаю ее. Притянув ее к себе, я прижимаюсь к ней всем телом и утыкаюсь лицом в изгиб шеи. Я глубоко вдыхаю ее успокаивающий аромат, дрожа от того, что наконец-то снова нахожусь рядом с ней.
Каждые несколько минут по мне пробегает дрожь.
Сиенна поворачивается и обнимает меня одной рукой, а другую кладет мне на голову. Когда ее пальцы пробегают по моим волосам, я обнимаю ее так крепко, как только могу, стараясь не причинить ей боли.
— Мне трудно расслабиться, — признаюсь я хриплым голосом.
Я удивляюсь, когда она спрашивает:
— Чем я могу помочь?
Я запечатлеваю поцелуй на ее коже, затем, подняв голову, касаюсь губами линии ее подбородка.
Ее голова резко откидывается назад, и я умоляю:
— Пожалуйста, Сиенна.
Когда я снова наклоняюсь, она замирает, и в тот момент, когда наши губы соприкасаются, шум в моей голове стихает.
Как и в прошлый раз, мне достаточно лишь провести зубами по ее нижней губе, и она сразу открывает рот. Когда мой язык касается ее, по мне пробегает сильная дрожь.
Я переворачиваю Сиенну на спину и накрываю ее своим телом. Чувствовать ее под собой – это настоящее блаженство. С каждым поцелуем напряжение, связанное с необходимостью постоянно быть сильным, постепенно исчезает.
— Боже, — стону я, жадно целуя ее и одновременно доминируя над ее языком своими резкими движениями.
Сиенна целует меня с той же
