И это действительно не мое дело.
Я буду повторять это до тех пор, пока не перестану волноваться.
Пока Ава помешивает сидр, я позволяю себе слабость — оглядываюсь по сторонам и думаю, могла ли это быть наша квартира. Если бы все сложилось иначе…
— Чем закончилась встреча? — спрашивает она.
Клянусь, мне потребовалось немало времени, чтобы вспомнить. Я так хотел похвастаться уступками, которых добился от Шарпа, так отчаянно хотел поделиться с ней этой банальной новостью. Переговоры о ее трудовом договоре — это такое дешевое извинение за все то, что я сделал не так, когда мы были молоды.
— Все прошло хорошо. Шарпы составят договор, по которому тебе будет предоставлена гарантия на два года, три оплачиваемые недели отпуска в году, три выходных дня в неделю и повышение зарплаты на двадцать процентов.
Ава резко поворачивается.
— Двадцать процентов?
— Да. Ты это заслужила.
— Я думала, мне сначала нужно проявить себя. Черт, Рид. Спасибо. Это невероятно. — Ее лицо озаряет улыбка.
Мое сердце сжимается от нового приступа вины.
— Ты это заслужила. Ты будешь управлять этим местом.
— Конечно, но… — Она начинает разливать сидр по кружкам. — Твой отец так сильно хочет продать курорт. Думаю, он боялся давить на Шарпов в вопросах деталей. Я тоже боялась давить, так как не являюсь участником сделки. Я никто в этих переговорах. Просто работаю здесь.
— Правда? Есть ли на территории еще один сотрудник, который вкладывает в это место столько же сил, сколько ты?
Ава пожимает плечами, как будто это не имеет значения. Затем она относит сидр в гостиную, и я встаю с дивана, чтобы взять кружку.
— За твою маму, — говорит она, поднимая свою кружку для тоста.
— За маму, — говорю я, но на последнем слове мой голос срывается. И мои проклятые глаза наполняются слезами. Но, боже, я никогда не говорю о ней. Никогда.
Ава тихо садится в кресло напротив меня, а я делаю глоток пряного напитка из своей кружки и пытаюсь сохранять самообладание.
— Мне и в голову не приходило, что она сама сделала эти кружки. — Ава проводит пальцем по ее краю. — Во-первых, на них нет подписи. И хотя я знала, что твоя мама была художницей, я слышала, что она еще и скульптор. Сотрудники часто говорили о том, как сильно они ее любили и насколько она была талантлива.
Я сглатываю комок в горле.
— Скульптура была ее главным увлечением. Но мама любила и керамику. Она лепила новое изделие из глины, а когда чувствовала, что форма удалась, отливала его из металла.
— Ух ты, как интересно, — говорит Ава. — Я бы с удовольствием с ней познакомилась.
От одной мысли о том, что моя мама могла бы познакомиться с Авой, у меня щемит сердце.
— Мама бы тебя полюбила. А тот курс гончарного дела? Я записался на него, чтобы почувствовать себя ближе к ней.
— О, Рид, — тихо говорит Ава. — Жаль, что я не знала.
— Это была ошибка, — осторожно говорю я. — Я совершил много таких ошибок. — Надеюсь, Ава не заметит, как я близок к тому, чтобы сорваться. Моей матери не стало тринадцать или четырнадцать лет назад. И все это время я пытался не горевать.
Очевидно, мне это отлично удавалось. В легких странно сдавливает. Думаю, вот что происходит, когда вы так сильно что-то подавляете, что оно не может дышать. Когда пробка наконец вылетает, вы просто взрываетесь.
Прочистив горло, я делаю еще один глоток сидра.
— Спасибо, что нашла эту коробку. Постараюсь разобрать ее сегодня вечером. — Я заглянул внутрь, когда мы были в сарае, и увидел несколько больших мисок и вазу для цветов. — Мама никогда не подписывала изделия глазурью, но на дне каждого изделия есть оттиск. Символ.
Ава осторожно поднимает свою кружку — у нее она оранжевая, которая принадлежала Уэстону, — и рассматривает дно.
— Гора? Я ее видела, но не знала, кому она принадлежит.
На дне красной кружки — кружки Крю — я провожу пальцем по углублению. Моя мама сделала это своими руками. Ее давно нет, но кружка все еще здесь. Она все еще плотно прилегает к моей ладони. Меня накрывает новая волна грусти. Я делаю глубокий вдох.
— Рид, — тихо говорит Ава. — Я отдам твою кружку профессионалу, чтобы он ее починил.
— А такое существует? — спрашиваю я, чтобы разрядить обстановку. — Профессиональный ремонт керамики?
— Реставратор произведений искусства, — отвечает она. — Ты когда-нибудь слышал о Кинцуги?
Я обдумываю это.
— Звучит по-японски.
— Да. Это способ починить разбитую глиняную посуду с помощью золота. Вместо того чтобы пытаться скрыть трещину…
— Они делают ее украшением, — заканчиваю я. — Да, моя мама как-то объясняла мне это. Как сломанная вещь может стать лучше, чем была до этого.
Ава слегка улыбается.
— Однако некоторые вещи так и не были отремонтированы. Не мог бы ты объяснить мне, как эти семейные реликвии оказались в коробке без опознавательных знаков в сарае? Туда мы складываем вещи, которые оставляют сезонные работники.
Я вздрагиваю, хотя меня не удивляет, где мы нашли эти предметы.
— По крайней мере, они не сломаны. Мой отец уничтожил одну из ее работ.
Ава ахает.
— Уничтожил? Твой отец сломал скульптуру твоей матери?
Я киваю и отвожу взгляд, потому что это тяжелое воспоминание. Моя мать умерла прямо перед Рождеством, когда я был в Миддлбери и готовился к выпускным экзаменам за первый семестр. Я прилетел домой, а затем в том же году пропустил учебный год, чтобы побыть с семьей.
Но мой отец был слишком занят тем, что рвал и метал, чтобы хоть взглянуть на нас.
— Сразу после смерти мамы он был сам не свой. Однажды ночью ему пришло в голову, что он должен убрать из дома все ее вещи. Их было немного. Она любила продавать свои работы и рассылать их по миру. Но у нас дома были ее глиняные фигурки. Папа был немного пьян, и он вытащил все маленькие…
Я делаю глубокий вдох, удивляясь тому, как тяжело мне до сих пор говорить об этом.
— Самую большую статуэтку отец выносил последней. Я видел, что он в отчаянии, и попытался помочь. Но он оттолкнул меня. Статуэтка упал и раскололась. — Остальную часть рассказа я выкладываю в спешке. — На секунду мы оба уставились на эту трещину. А потом отец словно сорвался. Как будто еще одна потеря была для него невыносима. Он поднял фигурку и швырнул ее на улицу, где та разлетелась на куски перед нашим домом.
После этого я, насколько мог, убрал весь этот бардак, прежде чем все сотрудники увидели, что отец
