сотворил. Даже не знаю почему, но мне было так стыдно.
Но это были первые дни. Тогда я думал, что мой папа наконец-то преодолеет свою ярость. Я думал, что он бросит пить и снова начнет вести себя как наш отец.
Я ошибался.
16. О чем вы, должно быть, думали?
АВА
Рид, сидящий напротив меня, с трудом сдерживается. Он скрывает это, но я достаточно хорошо его знаю, даже после стольких лет.
— Это ужасно, Рид. Я и не подозревала, что после смерти твоей мамы все было так плохо. Я помню, ты говорил мне, что твой отец не справлялся, но…
Рид горько усмехается.
— Никто из нас не знал. Мне было девятнадцать. Я понятия не имел, что ему сказать или что делать с этой… — он машет рукой, — черной дырой в центре нашей семьи. Я так сильно винил себя за то, что был в Миддлбери, когда она умерла. Но месяц дома был настоящей пыткой. Когда в феврале я вернулся в колледж, было таким облегчением уехать от отца.
Я издаю возглас отчаяния. Теперь хотя бы понятно, почему он так и не вернулся домой. Только через два года я познакомилась с Ридом, еще через год я приехала сюда, в Колорадо, и только через два года я начала тесно сотрудничать с его отцом.
Очевидно, что за прошедшие годы его отец кое-что в себе изменил. К тому времени, как я стала работать в административном отделе, он бросил пить.
— Я даже не могу представить, как это было тяжело.
Рид пожимает плечами, как будто не хочет этого признавать.
— Это не оправдание, Ава, но тот сломленный парень был тем самым, с кем ты познакомилась два года спустя. Мне не стоило ни с кем вступать в серьезные отношения. — Он поднимает карие глаза, и в них читается извинение. — Прости, что разрушил твою жизнь. Я не хотел этого. Просто, когда мы потеряли… — Рид сглатывает.
— Ребенка, — тихо говорю я. Мне тоже нелегко.
Он делает вдох.
— Ребенка, — осторожно повторяет он. — Это было похоже на… то же самое. Я закрылся. Я не мог справиться с этим сам, и понятия не имел, как помочь тебе. — Еще один глубокий вдох. — Поэтому я самоустранился. Знаю, что это звучит по-детски.
— Это и было по-детски. Потому что мы были практически детьми.
— Нет, — рефлекторно возражает Рид, как настоящий мужчина. — Я мог бы стать тем человеком, который тебе нужен, но я им не был. Мне так жаль.
Я чувствую, что вот-вот расплачусь, потому что мне всегда хотелось услышать эти извинения. Между тем, я десять лет лелеяла свой гнев, и теперь меня просто поражает, что он мешал мне смотреть глубже собственных обид.
— Мне и в голову не приходило, что ты травмирован. Я никогда не пыталась увидеть картину в целом. А просто думала, что ты… — Теперь мне приходится с трудом сглатывать, прежде чем я могу закончить предложение. — Я испытала облегчение, когда у меня случился выкидыш. Как будто у тебя появился второй шанс.
— Детка, нет. — Глаза Рида краснеют. — Я хотел тебя. И хотел этого ребенка. Я хотел семью и был раздавлен, когда у нас ничего не получилось. Так раздавлен, что не смог этого вынести.
Я перестаю дышать.
— Ава, подойди на минутку. Пожалуйста.
Дрожащими руками я ставлю кружку на стол и иду к дивану. Когда я сажусь, Рид притягивает меня к себе. Второй раз за два дня я вдыхаю его древесный аромат. И мне приходится сдерживаться, чтобы не уткнуться носом ему в шею и не остаться в такой позе навсегда.
Я устраиваюсь поудобнее, положив голову ему на плечо, а он крепко обнимает меня.
— Ава, — шепчет он. — Ты была для меня всем. А я выбросил наши отношения в мусор, как мой отец выбросил мамину керамику. Я ничему у него не научился. И так много о чем сожалею.
Мои слезы капают на его белоснежную рубашку.
— Спасибо тебе за это, — шепчу я. — Вот только… — Я поднимаю голову и смотрю на Рида сквозь слезы. — В первый раз, когда мы заговорили, я убедила тебя швырнуть твою фигурку на пол. Я превратила это в игру. О чем ты только думал?
— Но ты хотела донести свою мысль. — Он проводит большим пальцем по моей скуле. — Полезно разрушить то, что не доведено до конца, чтобы можно было начать заново и построить что-то более прочное. Неправильно ломать что-то только потому, что больно на это смотреть. Именно это я и сделал с нами. Я всегда буду сожалеть об этом.
Я еще на мгновение кладу голову ему на плечо.
Его губы касаются моих волос, и мое сердце замирает. А потом я все порчу, и я правда не понимаю почему.
Может быть, это эмоциональная перегрузка.
А может, это отголосок, своего рода мышечная память, которая заставляет меня приблизить губы к губам Рида. Должно быть, он попал в то же силовое поле, потому что в ту же секунду опускает подбородок.
Когда его мягкие губы впервые касаются моих, я чувствую ту же дрожь в теле, что и раньше. То же волнение, когда он страстно целует меня. Я расслабляюсь в его объятиях, словно по команде, и чувствую вкус сидра и тепла. Он такой же на вкус, как и я.
Рид не медлит. Он крепко обхватывает мою щеку ладонью, но его губы двигаются нежно и медленно. Я и забыла, как он умеет целоваться. И я уже забыла, каково это — быть в центре внимания Рида на сто десять процентов. Это похоже на любовь.
Стоит ли удивляться, что я провела целый год своей жизни, прижавшись к нему? Стоит ли удивляться, что я так сильно влюбилась в этого мужчину, чьи поцелуи подобны сну?
Стоит ли удивляться, что я забеременела и мы разбили друг другу сердца?
Эта отрезвляющая мысль пробивается сквозь мой похотливый туман. Я отстраняюсь, хотя на самом деле не хочу этого.
— Прости, — быстро говорю я, отодвигаясь от него и опуская голову на руки. — Прости. Это было… — Я слишком смущена, чтобы закончить предложение.
Рид лишь усмехается. Он кладет теплую руку мне на плечо и дружески сжимает его.
— Ш-ш-ш, — говорит он, — Эта неделя была…
— Насыщенной, — бормочу я. — С этим сложно справиться. Мы просто на секунду… растерялись.
Он не спешит соглашаться со мной, а просто проводит рукой по моим волосам. Одно нежное прикосновение. Но, боже, как же я по этому скучаю. Я и не подозревала, что
