старая веревка, мешочек с кошачьими костями и мешок побольше — с человеческими.
Кошель с потертыми и выцветшими монетами.
Рассыпав их на ладони и рассмотрев, Эрика, повинуясь собственному странному желанию, сунула одну в карман, прежде чем вернуть остальное на место.
Зейн не позвал ее по имени, привлек внимание коротким звуком, больше похожим на шипение, и она развернулась мгновенно.
Тот стоял спиной к окну, подсвеченный электрическим светом с улицы, — длинноногий, гибкий, изящный, — так, чтобы за этим светом частично скрыть в тени собственное лицо, но в руках держал дешевую мужскую рубашку в черно-зеленую клетку.
Эрика пересекла разделявшие их расстояние, чтобы забрать её и изучить тщательнее, хотя ответ на незаданный вопрос могла бы дать и так.
Рубашка принадлежала шаману Джулиану.
Странным образом им обоим не хотелось нарушать царившее к квартире молчание, как будто вместе с ним могло улетучиться нечто зловещее и важное, но и взгляда сейчас оказалось достаточно.
Наконец прямого.
Протягивая ей эту вещь, Зейн обращался сугубо по делу, отталкиваясь от того, что Эрка была единственной из них, кто так или иначе знал Джулиана живым. В его глазах больше не было ни ярости, ни жажды крови. Не было даже непонимания или затаенной злости.
Как будто собирался оставить без последствий полученную почти-пощечину.
Эрика не верила в это ни на грош.
Поняв ее без слов, Зейн отвернулся первым, направился в сторону ванной, намереваясь продолжить осмотр.
Безэмоциональный и сосредоточенный.
Эрика предпочла, не отвлекаясь, заняться спальней.
Огромная кровать под проеденным молью балдахином, завешенное большим куском пафосного чёрного бархата зеркало в пол, шкаф.
С него она и начала, с брезгливым недоумением изучая содержимое.
В спальне пахло плесенью, тленом и сексом. От этого коктейля невольно кривились губы и хотелось на свежий воздух.
Когда она вернулась в гостиную, Зейн стоял в самом центре комнаты, запрокинув голову. Руки безвольно висели вдоль тела, лицо словно застыло, но прямая, идеально ровная спина выдавала, что он не в трансе и никаким другим образом не отключился от реальности. Напротив, он словно прислушивался, очень внимательно и вдумчиво, как будто пытался распознать слышанную давным-давно, но неузнанную мелодию.
Эрика застыла на месте, не зная, что лучше предпринять. Если и он расслышал барабаны…
Зейн качнулся с пятки на носок, неспешным движением размял шею, а после посмотрел на нее вопросительно. Словно просто стоял здесь и ждал, пока она закончит.
Из квартиры они вышли всё так же в молчании, но одинаковой поспешностью. Захлопнув за собой дверь чёрного хода в подъезд, ведущую в грязный тёмный переулок, Эрика по инерции сделала несколько шагов в сторону, минуя мусорные контейнеры.
Вне всякой рациональности и логики, ей хотелось только убраться отсюда побыстрее, и вместе с тем, что-то не давало выйти на улицу, на свет, к людям.
За время, проведённое ими в квартире, прошёл небольшой, окрасивший асфальт в чёрный цвет дождь.
Он всё ещё падал с неба за воротник мелкими остаточными каплями, но не остужал внутренний жар и не вытравливал забившийся в нос затхлый запах.
Эрика остановилась, и, уперевшись ладонями в собственные бёдра, качнулась вперёд, сгибаясь пополам.
— Вот дерьмо!..
Ощущения были сродни тем, что он эа испытала в своей вампирской юности, когда, не умея ещё самостоятельно различать оттенки запахов, вопреки запрету Зейна выпила кровь страдавшей от онкологии девушки.
Той больной, отравленной кровью ее тошнило впоследствии ещё сутки, а Зейн не ругал, не читал нотаций, просто сидел рядом, придерживая его волосы, когда у нее самой уже не хватало сил.
Всё, что имел сказать по этому поводу, он озвучил после, уместив все смыслы, которые хотел донести, в единственный вопрос: «Теперь понимаешь, почему не стоило?».
Он и сейчас стоял в нескольких шагах позади, не бросаясь на помощь, но готовый помочь.
Даже без ментальной связи он не мог не чувствовать, что Смотрящей не по себе, но не приближался без ее на то позволения, и от этого копившаяся внутри злость прорвалась, сметая все выставленные для неё преграды.
— Мне просто любопытно, — Эрика развернуласт, облизывая губы, прежде чем продолжить. — Как ты это просмотрел? Бывший Мастер, блять, заботливый Смотрящий.
Обвинение было заведомо несправедливым, брошенным больше из мести за его правоту в «Александрии», за его молчание после.
И Зейн, черт бы его побрал, это прекрасно понимал, несколько томительных секунд глядя на мокрый асфальт, прежде чем посмотреть на нее в ответ.
— Ты хочешь сказать мне что-то, что не договорила в баре?
Ни малейшего вызова, ни единого признака взаимной злости.
Эрика не хотела, но не удивилась бы, если бы именно сейчас получила ответную оплеуху, — в четверть силы, но так, чтобы стало обидно и вспомнила что разница… Возможно, она даже не стала бы уворачиваться, чтобы дать самой себе ещё один повод.
Мотивы, по которым даже не попытался увернуться от ее удара Зейн, по-прежнему оставались настолько неясными, что хотелось врезать ему ещё раз — исключительно для того, чтобы добиться хотя бы намёка.
— А если и так? Продолжение тоже никоим образом не ранит твою гордость?
Гордость, для которой бессмысленная гибель Артура, публично разбитое в наказание младшим вампиром лицо и безрезультатный визит на место проведения обряда должны были стать убийственными. Даже каждое из этих событий, взятое в отдельности. Однако он держался так, будто ничего неожиданного и из ряда вон выходящего, помимо изуродованного трупа посреди «Александрии», не произошло.
Он должен был рвать и метать оттого, что некто посмел покуситься на человека, за которого он в той или иной степени нёс ответственности. Потому что всё тот же некто осквернил несанкционированной и запредельно жестоко пролитой кровью его любимое и дорогое детище. В конце концов, потому что никто и никогда не смел поднимать на него руку, будь то его бывшее или нет Творение или Смотрящий над любой, даже самой обширной и сложной территорией.
И всё же он смотрел на Эрику чуть недоуменно, с немым, выводящим из себя вопросом: «Что ещё я, по-твоему, не понял?».
Как будто разрывался между желанием уйти, которое не мог осуществить без разрешения, и не менее острой необходимостью сказать что-то ободряющее… Утешить, поддержать.
Это фальшивое насквозь сочувствие даже в перспективе своей разрывало разум, заставляя рычать уже от собственного лицемерия.
Ничего фальшивого в этом не было.
Искреннее раскаяние, вина и неловкость от того, что, поддавшись эмоциям, создал ситуацию, ставшую проблематичной для обоих.
Во всём этом показном смирении и невозмутимости, в каждом движении, в каждом взгляде сквозило холодное, неописуемое в своей силе бешенство. От безвыходности, от
