собственной беспомощности, от невозможности реализовать потребность в обоснованном и неограниченно жестоком кровопролитии.
От разочарования, наконец, — вынужденный оглядываться на многих, но рассчитывать только на себя, он предоставил право действовать сменившей его Смотрящей. И получил изувеченное тело своего протеже именно там, где подобного не могло случиться по определению.
Собственная разрушенная репутация, разрушенная репутация «Александрии», если, — когда, — о произошедшем станет известно…
Вместо всего этого он виртуозно изображал холодность, чтобы не выйти за рамки, не потянуться утешать Эрику, чьи эмоции слишком хорошо умел читать по мимике, ритму движений и походки, взглядам.
Она не понимала, не видел в этом логики, и всё равно не сомневалась в собственной правоте.
Тем временем Зейн бросил взгляд по сторонам, удостоверять, что их не подслушивают, и только после сноваповернулся к ней.
— То есть в этом первопричина? Тебе так важно ранить мою гордость?
Серьезный, заданный с известной долей иронии вопрос, вполне способный сойти за издевку.
Эрика моргнула, когда на лицо упали несколько крупных капель дождя, и опомнилась, убрал обозначающиеся за губами клыки.
— На твою гордость мне плевать. Равно как и на тебя и твои проблемы. Не смей, блять, создавать их мне, — она почти зарычала, так, что тембр голоса к ее собственному удивлению стал откровенно нечеловеческим.
Не сказав и не сделав, в сущности, вообще ничего, Зейн в считанные минуты довёл ее до состояния, допустимого лишь в бою за выживание с равным, и даже понимая это, останавливаться Эрика не могла и не хотела.
Она развернулась, наконец, всем корпусом, ттак, что теперь они стояли лицом к лицу. Не слишком близко, но на расстоянии достаточном для атаки.
Мелькнула мысль, что это могло бы стать выходом. Хорошая драка, в результате которой они, окровавленные и разорванные, расползутся по своим углам осознавать случившееся и оценивать ущерб, но сбросят взаимное недовольство и напряжение.
Единственная проблема состояла в том, что Эрику, — и зрелище, открывшееся ей в «Александрии» было тому подтверждением, — начинало колотить от вида и запаха его крови. И дрожь эта не имела ничего общего с жаждой обладания или инстинктом завоевания.
Если эту драку и начинать, то начинать её придётся первой, и она вовсе не была уверена, что это не превратится в паскудное, лишающее желания впоследствии смотреть на себя в зеркало, избиение. На ее рык Зейн почти не отреагировал, хотя и продолжал смотреть с неподдельным, приправленным удивлением интересом.
— Я принесу тебе публичные извинения при первом же удобном случае. Если хочешь, встану на колени.
Мгновение спустя, когда Эрика поняла и поверила, что и это тоже всерьёз, небо, только что находившееся над головой и выплескивавшее на них холодные и всё более частые капли дождя, куда-то сместилось.
Чувствуя, как земля уходит из под ног, она словно со стороны увидела собственные побелевшие от напряжения пальцы, до скрипа ткани сжавшиеся на воротнике чужого пальто. Увидела кирпичную кладку, к которой с немыслимой скоростью приближалась спина и затылок Зейна.
Тот всё же успел сгруппироваться, и основной удар, когда Эрика впечатала его о стену, пришёлся на плечи.
Они почти растворились в тени ниши, образовавшейся под навесом пожарной лестницы. Своеобразный козырёк закрывал Зейна от усиливающегося дождя и лишал обзора, вынуждая смотреть только в сверкающие от ярости янтарные глаза напротив.
Он лишь полыхнул потемневшим взглядом в ответ, но не оттолкнул, не потянулся навстречу, вопреки ожиданиям. Ничего не сказал, ни пока Эрика изучала его лицо, ни когда она опустилась на колени.
Не опустилась даже, упала, не обратив внимания на прошедшую по телу короткую волну закономерной при таком падении боли. Почти ничего перед собой не видя, она действовала ощупью, по наитию сунула руку под край водолазки, задержала ладонь на животе.
Оказавшийся перед лицом широкий кожаный ремень не поддавался одной левой, и, рыча от нетерпения, она подцепила его зубами, а вслед за ним, до синяков вцепившись освободившейся рукой в бедро, — «собачку» замка и край белья.
Не чувствуя ни хлещущих по затылку колючих ледяных струй, ни того, как отвратительно промокают собственное пальто и джинсы на коленях, она взял в рот сразу глубоко, пропустила в горло, и то ли застонав, то ли зарычав в последний раз, начала двигаться. Резко, часто, в навсегда забытом, но мгновенно вспомнившемся ритме, который Зейну всегда нравился, и от которого она сама получала запредельное, на грани в принципе возможного удовольствие.
В своё время она распробовала и научилась этому очень быстро, хотя никто ее не торопил.
Голова взрывалась от шума дождя, барабанного боя, рокота собственной крови, короткого полунасмешливого «Рика», брошенного ей однажды в том самом кабинете.
У Зейна был красивый член, ровный, в меру длинный, во всех смыслах идеальный лично для нее.
Эрика перехватила его у основания, и, дурея от обилия ощущений, накрыла губами головку, легко и дразня лаская, прежде чем жадно провести языком по всей длине и снова пропустить в горло до самого основания.
Зейн ничем ей не помогал, не издавал ни звука, не толкался в ее рот, как будто за всё и сразу наказывая.
Эрика отдалённо услышала собственный голодный захлебывающийся стон, и чуть приподнялась, судорожно цепляясь за его бёдра, чтобы насадиться на этот член крепче.
Она почти давилась в отчаянной спешке, срывалась с ритма, сходила с ума от того, как этого было мало.
Собственное тяжёлое, болезненное возбуждение проходило фоном, было неважным в погоне за тем, чтобы получить от него хоть что-то в ответ.
Проведя по стволу губами, но не желая его выпускать, она сделала рваное глотательное движение, посылая волну вибрации, легонько задела зубами и тут же скользнула языком, не размыкая губ.
«Ещё, ещё, ещё, ещё» отбивалось в виске ритмом заливающего затылок и спину дождя.
Ладонь Зейна легла на ее голову почти невесомо. Не направляя, не принуждая, но одобряя и придерживая, помогая не сорваться.
Вот так стало проще и правильнее.
Эрика мгновенно подобрала нужный темп, — абсолютно сумасшедший, захватывающий, заставляющий смолкнуть и барабан, и отдалённо доносившиеся до нее отзвуки окружающей действительности.
Тело вспомнило, и агонизирующий разум наконец прояснился достаточно, чтобы провалиться за знакомую горячую и нежную густую пелену.
Она упивалась процессом. Не растягивала его, но и не торопилась, двигалась чётко, умело, сосредоточенно, как это было всегда — весь мир катился к чёрту, пока она отсасывала Зейну, и никаких иных вариантов предусмотрено не было.
Ей даже не нужно было отвлекаться или поднимать взгляд, чтобы понять, почувствовать, как характерно напряглись под руками мышцы. Его пальцы инстинктивно сжались в волосах, не давая отстраниться, хотя Эрика
