чтобы быстрее встать на ноги. «Не сейчас», — приказывал он себе и отшвыривал прочь тягостные раздумья, норовившие пробраться в голову. Какой смысл, терзаться неведением, мучиться, строить предположения, если даже встать без посторонней помощи не можешь? И он целыми днями спал.
Молчаливый, хмурый слуга, ходивший за Алексеем, был почтителен и внимателен, ловко перевязывал рану, но каким-то шестым чувством Алексей ощущал его неприязнь.
Рана затягивалась быстро, и дня через три он уже смог вставать. На пятый день Алексей понял, что спать больше не может, и попросил камердинера раздобыть какую-нибудь книгу. Тот притащил Жития Святых — огромный талмуд в сафьяновом переплёте с чеканными серебряными застёжками.
Некоторое время Алексей добросовестно пытался изучать жизнеописание святых угодников, но вскоре понял, что ему это не по силам. Даже учебник по фортификации он бы прочёл с бо́льшим удовольствием.
И хотя на всё, связанное с прежней жизнью, было наложено табу, одна мысль всё же постоянно прорывалась в его думы — что сталось с Шардоном? Конь признавал только двоих — отца и самого Алексея, и тот понимал: как бы ни распорядился трофеем противник, судьба жеребца будет незавидной. Мысль, что любимца станут бить, наводила глухую тоску.
А ещё Алексею было стыдно, что судьба коня волновала его столь же сильно, как и постигшие отца несчастья.
Зачем он вообще взял тогда Шардона? Ведь можно было в той же конюшне, где он стоял, за небольшую плату нанять хозяйскую лошадь. Или договориться с конюхом в академии и взять коня из кадетской конюшни.
Но разве он полагал, что противник одержит верх, да ещё так легко и быстро?
На этом месте Алексею требовалось всё имевшееся самообладание, чтобы не начать выть, катаясь по занозистым дощатым доскам пола.
В конце концов, он запретил себе думать и о Шардоне. Главное встать на ноги. Он жив, а значит, кабатчик должен будет вернуть коня, и чтобы отвлечься от тревог и сожалений Алексей стал размышлять о князе Порецком.
Странный господин. Вроде бы выручил, даже, всего вернее, жизнь спас, но Алексей чувствовал к нему настороженность. Чего ради этот совершенно чужой человек вызвался помогать? Они знакомы два дня. Что ему нужно? Алексей не богат, не знатен, дружба с ним не может быть полезна князю. Тогда чего ради?
Никаких выгод, а вот неприятности за укрывательство того, кого ищет Тайная канцелярия, могут быть нешуточными…
Алексею даже пришла мысль, что князь отправился в Петербург, чтобы сдать его Ушакову, но он тут же отогнал её как нелогичную. К чему этакие хлопоты, если фискалы сами здесь были — только и требовалось, что проводить их в комнату, где он спал.
Во внезапно вспыхнувшие дружеские чувства, как и в любовь, Алексей больше не верил. Словом «дружба» люди прикрывают собственные резоны. При надобности же легко перешагивают через так называемых друзей и идут к своим целям не оглядываясь. Уж он-то знает…
И все же мысли о князе Порецком раздражали, как мозоль на ноге. Глядя на него, Алексей чувствовал превосходство столичного жителя над провинциалом, хотя провинциалом тот вовсе не был. Алексей вообще не встречал людей, похожих на нового знакомца. С одной стороны, Порецкий казался совершенно юным и неопытным, даже наивным, а с другой — имел вид человека, придавленного жизненной ношей. Зачем-то он пытался убедить Алексея в своём благорасположении. Вот только зачем? Непонятно…
* * *
Утро выдалось ясным и радостным, будто и не Страстная пятница вовсе. Лизе подумалось, что это неправильно: в самый страшный и тёмный день в году, когда всему живому надлежит скорбеть о крестных страданиях Господа, не должно быть такого голубого неба и такого ликующего птичьего щебета за окном. Традиций матушка придерживалась строго, поэтому никаких развлечений сегодня не полагалось, только уроки и церковная служба.
Завтрак подходил к концу, когда матушке принесли письмо. Она пробежала бумагу глазами, и на лице появилось выражение лёгкой брезгливости, словно она увидела ползущую по стене мокрицу.
— Что-то случилось, Евдокия Фёдоровна? — спросил Пётр Матвеевич.
Он уже закончил завтрак и теперь листал последний выпуск «Петербургских ведомостей».
— Письмо от Анастасии Николаевны Суворцевой, — пояснила матушка.
— Мне показалось, оно огорчило вас…
— Не то чтобы огорчило… Просто неприятно читать этакое, а ныне особно… — Она вздохнула и небрежно бросила мелко исписанный листок на скатерть. — Мало того, что вчера весь Петербург гулял на балу у фельдмаршала, и расценено сие было не как неуважение православных русских традиций, а как акт патриотизма. Так нынче столица занята ещё более лакомым делом — смакует свежую сплетню: Елисавет и её нового галанта. Лизетка, конечно, блудница Вавилонская, прости Господи, — матушка перекрестилась на висевший в красном углу образ Богородицы, — но и Настасья хороша, сказать нечего — эпистолу отослать не поленилась, даже утра не дождалась, хоть и знает ведь, что сплетен не терплю.
Пётр Матвеевич рассмеялся:
— Не судите строго, Евдокия Фёдоровна. Видно, ей поделиться, кроме вас, не с кем.
— Вестимо, не с кем, — усмехнулась матушка. — Прочие уж в ведении давно и языками вовсю чешут… Господи, откуда только они берутся, эти пустоголовые мальчишки! Отчего летят, как мотыльки на огонь… Ведь и этот сгинет в безвестности. Сколь уж таких было… Жалко дурачка… И князя жалко, хоть я его и не люблю.
— Вы о ком? — не понял Пётр Матвеевич, а у Лизы неприятно засосало под ложечкой.
— Да о новом Лизеткином аманте — юном князе Порецком и об отце его, Андрее Львовиче. 46
Лиза испуганно взглянула на Элен и увидела, как живые краски покидают лицо сестры. Словно злой Морозко из сказки коснулся её ледяным посохом, с лица стремительно стекала жизнь: нежный румянец, милая улыбка и блеск глаз. И через мгновение рядом с Лизой сидело мраморное изваяние, глядевшее перед собой широко распахнутыми, остановившимися глазами.
* * *
Молодой князь Порецкий появился в пятницу под вечер, когда Алексей сидел возле окна и читал «Санкт-Петербургские Ведомости». Их утром принёс сжалившийся камердинер.
С улицы донёсся стук копыт; слуга вдруг встрепенулся, точно пёс, услышавший шаги хозяина, и бросился вон. Спустя несколько минут во флигель вошёл князь.
— Добрый день! — Лицо его осветилось улыбкой, точно он и впрямь был рад видеть Алексея. — Как ваше самочувствие?
Алексей поднялся навстречу и протянул руку.
— Спасибо, я уже вполне здоров. У вас весьма усердный и рачительный слуга. Болеть при этаком пригляде просто совестно. — Он вежливо улыбнулся краешками губ. — Как вы съездили?
Князь помрачнел.
— Боюсь, от меня оказалось мало проку…
И подробно рассказал о своём визите в академию.
— Игнатий списан в матросы?! — Это известие отчего-то поразило Алексея всего сильнее, хотя ничего удивительного
