стали блёклыми, как выцветшие фрески. Даже дивная Афродита-Лопухина в присутствии Елизаветы словно бы сошла со своего Олимпа и оказалась не богиней, а обычной пастушкой.
— Скажите, Адриан Иванович, — вдруг бухнул Филипп стоявшему рядом Неплюеву, — а я могу пригласить Её Высочество на танец?
Неплюев воззрился на него с изумлением и даже, как показалось Филиппу, с некоторой опаской, точно князь проявил явные и несомненные признаки безумия.
— Я бы не советовал вам… — чуть помолчав, осторожно произнёс Неплюев, искоса посматривая на Филиппа. — Бальный регламент не запрещает приглашать на танец венценосных особ и членов их семей, но вы же вряд ли представлены Её Высочеству…
Полонез закончился, но церемониймейстер не спешил объявлять следующий танец. Внесли огромное пышное кресло, украшенное бархатным балдахином с вышитыми золотом двуглавыми орлами и установили у стены напротив оркестра. Императрица грузно опустилась на импровизированный трон, пухлое лицо лоснилось от пота.
Сейчас же слуги поднесли подносы с бокалами и десертом. Миних, стройный, подтянутый, порхал вокруг своей высокой гостьи, подавая бокалы и собственноручно разливая вино.
— Здоровье матушки-государыни! — провозгласил хозяин пронзительным звенящим голосом, который удивительно не вязался с его значительным видом.
Зазвенели бокалы. Все пили здоровье императрицы. В ладони у Филиппа тоже оказался фужер с вином. Это словно из воздуха возникший Неплюев сунул ему в руку и выдохнул в ухо:
— Пейте! Этот тост пропускать нельзя — государственная измена!
— Ну, батюшка, уважил! Спасибо! — пробасила императрица благодушно.
— Виват! — грянуло вокруг. — Виват, Анна! Виват, государыня!
Вперёд выступил Бирон. Вновь разлили по бокалам вино.
— Хочу выпить за фельдмаршала и его скорейшее победоносное возвращение! Разбить турку и завершить, наконец, войну в этом году!
Голос у Бирона был приятный, но Филиппа поразило, что герцог говорил по-немецки. Казалось, его нимало не заботило, что прочие гости могут его не понять. Он обращался к государыне и Миниху, которому небрежно отсалютовал наполненным бокалом — прочие же для него не существовали. Филиппу вспомнились пересуды о том, что, прожив почти десять лет в России, Бирон не снизошёл выучить и десятка русских слов.
Вновь зазвучало «Виват!» и зазвенели бокалы. Филипп взглянул на Неплюева.
— Бал устроен в честь отъезда его сиятельства, генерал-фельдмаршала к армии, что ждёт начала новой кампании на зимних квартирах в Воронеже, — пояснил Неплюев, без слов поняв взгляд Филиппа. 38
Заиграла музыка. Похоже, официальная торжественная часть закончилась. Начались танцы. Елизавета Петровна теперь танцевала с кем-то из придворных. От неё по-прежнему невозможно было отвести глаз.
Вскоре, впрочем, Филиппу пришлось-таки оторваться от созерцания цесаревны — его пригласила одна из княжон Долгоруких. Но и во время танца взгляд всё выхватывал из блестящей круговерти гибкий стан Елизаветы.
Танец закончился, и Филипп почувствовал вдруг ужасную усталость. Не физическую, а душевную — следить за каждым жестом, поворотом головы, словом, взглядом было весьма утомительно, и силы как-то враз оставили его. Захотелось выйти на воздух, подставить лицо под сырой весенний ветер.
Отца видно не было, Мария Платоновна, сияющая, хорошенькая до невозможности, оживлённо переговаривалась с бравым гвардейцем, кружившим её в танце. Ей было явно не до пасынка. Филипп вздохнул. После вчерашнего конфуза он опасался действовать самостоятельно. Но, поразмыслив, решил, что общество вряд ли найдёт предосудительным, если он немного проветрит гудевшую голову, и незаметно выскользнул из зала.
* * *
У ярко освещённого подъезда вереницей стояли экипажи. Толпились кучера и лакеи — богатством ливрей они могли поспорить с иными господами.
Филипп спустился с крыльца и медленно пошёл вокруг сиявшего огнями дома. Едва завернул за угол, как ярко освещённые окна сменились тёмными. За домом начинался ухоженный парк, разбитый по всем правилам голландского искусства. Деревья и кустарники, высаженные аккуратными рядами, были красиво подстрижены, дорожки посыпаны гравием, в отдалении блестела гладь рукотворного пруда.
В этот час сад был тёмен и безлюден. Филипп медленно брёл по дорожке, камешки вкусно поскрипывали под ногами. Отчего-то испортилось настроение… Он тут прожигает жизнь, а Алексей мучается неведением и ждёт от него вестей. Нужно возвращаться. Придумать повод для отъезда и ехать в имение. А Тормасовых он так и не встретил…
Задумавшись, Филипп не заметил, как забрёл в заросший угол, совсем не похожий на парадный, причёсанный травинка к травинке регулярный голландский сад.
Здесь, в густых зарослях какого-то неопределимого в темноте растения, Филипп обнаружил широкую каменную скамью и присел в задумчивости. Небо заволокло тучами, и темнота позволяла видеть лишь общие очертания предметов.
Как там Алексей? А вдруг ему сделалось хуже? Данила конечно, слуга, старательный, но, если гостю станет плохо, может и не справиться… Ведь даже за лекарем не съездить — одного Алексея не оставишь.
Внезапно совсем рядом раздались шаги и негромкие голоса.
— Куда ты меня завёл, любезный Арман Германович? Что за таинственность такая? — услышал князь весёлый женский голос.
— Я хотел побеседовать с Вашим Высочеством, — отвечал другой голос, мужской, говоривший по-русски с акцентом.
— По́лно, Арман, что за нужда была мешать мне веселиться?
— Только что я получил важное известие, Ваше Высочество!
— Бог мой! Твоё известие до завтра бы сквасилось? Нет, ты заметил — эта дрянь, Наташка Лопухина, сызнова сшила себе платье, как у меня! — Женский голос зазвенел от негодования. — До коих пор мне от неё унижения терпеть?!
— От унижений вы можете избавиться одним лишь способом, Ваше Высочество — взять то, что принадлежит вам по праву рождения, и что было у вас украдено!
— Ты опять за старое?! Экий ты безотвязный… Доколе повторять: не стану я прельстительных разговоров слушать! — В голосе женщины послышались раздражение и досада.
— Почему вы не хотите довериться мне, Ваше Высочество?
— Потому что не желаю провести остаток жизни в монастыре.
— Выслушайте меня! Как раз сегодня я получил известие, что послом из Франции назначен маркиз де ла Шетарди! Франция мечтает увидеть вас на престоле, моя принцесса! Позвольте мне, и я напишу маркизу…
— Нет. Никаких интриг не будет, Арман.
— Но отчего вы не хотите даже попробовать? — почти взвыл невидимый мужчина.
Голос женщины прозвучал серьёзно и устало. Филипп уже, конечно, узнал молодую цесаревну.
— Я ценю твою дружбу, Арман. Знаю, верных людей, на коих положиться можно, вокруг меня немного… Ты всё обо мне ведаешь. Мне живётся не слишком легко и приятно. У меня вечно денег нет. Я себе уборы раз в сезон шью, да не из бархата и парчи, а из тафты. Всяк при дворе, желая усладу сестрице доставить, норовит унизить меня. За мной шпионят даже в собственном дому. Я не могу выбирать не то что друзей, я даже слуг себе взять не могу, не уведомив Остермана. Но коли меня по сию пору в монастырь не услали,
