в нём, в общем-то, не было.
— Прежде, чем предпринимать дальнейшие попытки разыскать его, я решил посоветоваться с вами.
Алексей вздохнул:
— Спасибо, князь, как видно, пришло время мне самому отправляться в столицу.
— Но вас же ищут! И не как свидетеля, а как соумышленника.
— Значит, я должен явиться в Тайную канцелярию и разъяснить, что ни я, ни мой отец никогда ни в чём беззаконном замешаны не были.
— Вас арестуют! — Князь побледнел.
— К сожалению, иного выхода у меня всё одно нет. — Алексей говорил спокойно, но ладони вдруг взмокли. — Обратиться за помощью мне не к кому, все мои знакомые уж, наверное, знают, что я тать и мятежник. В лучшем случае не пожелают со мной даже разговаривать, а то и вовсе сдадут в заведение Ушакова. Если же я явлюсь туда сам по доброй воле, у меня будет хоть какая-то надежда всё разъяснить.
— Да не станет никто ничего разъяснять! Вас арестуют и осудят!
Горячность князя отчего-то тронула Алексея.
— Филипп Андреевич, — он в первый раз назвал Порецкого по имени, — мы же с вами не дети… Я не могу скрываться годами, мне негде и не на что жить… — Он жестом прервал князя, порывавшегося что-то возразить, и продолжил: — Но даже если бы мне было куда податься, я всё равно не бросил бы в беде отца… У меня ведь никого нет, кроме него, — прибавил он зачем-то. — И даже если моё свидетельство ничем ему не поможет, я, по крайней мере, не буду чувствовать себя трусом и предателем.
— Вам нужно броситься в ноги государыне и молить её о милости!
Алексей улыбнулся его наивности. Нет, честное слово, князь начинал ему нравиться!
— Ну кто же допустит меня до императрицы… Или вы предлагаете мне влезть в окно её спальни?
Князь смотрел серьёзно, пропустив насмешку мимо ушей:
— В следующую среду в манеже состоится смотр конных экзерциций кадетского корпуса. Будут присутствовать государыня и герцог Курляндский. Вы можете обождать возле манежа и, когда она станет выходить из кареты, упасть в ноги и пода́ть челобитную, в которой расскажете всё о себе и об отце.
Алексей взглянул с удивлением — мысль была неплохой.
Расценив молчание как выражение недоверия, Порецкий поспешно пояснил:
— Не сомневайтесь, это верные сведения. Я слышал, как офицеры в кордегардии обсуждали этот смотр. Ну а коли императрица не прибудет, можно попробовать передать прошение Бирону — уж он-то на смотру будет непременно. В конце концов, ежели попытка не удастся, вы сей же миг сможете отправиться в Тайную канцелярию.
— Полагаю, это отличная придумка! Спасибо, Филипп Андреевич. — И Алексей пожал князю руку.
* * *
Весь день Элен была будто неживая. Лиза следила за ней с возрастающим беспокойством. Она ожидала слёз, бурного всплеска чувств, что было в характере сестры. Обычно горе её было сильным, но недолгим. Теперь же всё оказалось иначе… Элен напоминала механическую куклу — двигалась, говорила и даже улыбалась фарфоровой неживой улыбкой.
На занятиях географией она безбожно путала моря, горы и реки, на уроке древней истории ничтоже сумняшеся устроила рандеву Александру Македонскому с Нероном. Пётр Матвеевич, привыкший, что ученица прилежна и старательна, был явно озадачен. А её новации в области спряжения немецких глаголов довели вспыльчивого и желчного герра Шмулера, учителя немецкой словесности, до совершенного исступления.
Лиза извелась, но все попытки поговорить с Элен натыкались не просто на стену — на целую скалу отчуждения, точно та не понимала, о чём говорит сестра. Это было настолько на неё непохоже, что Лиза едва не плакала.
— Елечка, — взмолилась она, наконец, — ну не терзайся же так! Ты ведь слышала, что сказала матушка: эта дама, приславшая письмо, — ужасная сплетница. Может быть, князь ни в чём и не виноват!
— Князь? Какой князь? — Элен глядела безмятежно, лишь тоненькая жилка подрагивала под глазом.
— Князь Порецкий.
— Да-да, припоминаю… Кажется, мы встречались в театре. — Она послала Лизе очередную фарфоровую улыбку. — Милый юноша…
— Еля! Ну, пожалуйста, прошу тебя! Не отчаивайся так… все эти слухи… они могут быть неправдой!
— Какие слухи? О чём ты? — И снова бирюзовый безоблачный взгляд.
— О князе и цесаревне…
— Меня сие не касается, — холодно оборвала Элен. — Я не желаю ни слышать о князе Порецком, ни говорить о нём.
И она вышла, оставив Лизу беспомощно стоять посреди комнаты.
* * *
Смотр в манеже должен был состояться в следующую среду, и Филиппу удалось уговорить гостя остаться в Добряницах до вторника. Правда, Ладыженский никак не мог понять желания Филиппа сопровождать его в Петербург. Тот видел недоумение и настороженность, но отчего-то эти чувства не оскорбляли князя. Если честно, Филипп сам удивлялся, отчего вдруг этот совершенно чужой и не слишком приятный человек стал для него так важен. Он чувствовал к гостю симпатию и, как ни странно, ответственность за него, точно тот был его младшим братом.
Мысль, что через несколько дней он навсегда расстанется со своим новым знакомым, приводила Филиппа в отчаяние. Как ни был он неопытен и даже наивен, Филипп знал, что такое Тайная канцелярия, и понимал, чем может обернуться обвинение в заговоре против императрицы. Судьба Ладыженского была незавидной. Ссылка. Если повезёт… И то, что он не имел к делам отца никакого отношения, ничего не меняло. Всякий знал, чем кончилось следствие над Долгорукими: уничтожена была вся семья. Мужчины отправились на плаху, женщины — в монастырь. 47
Понимая, что ничем помочь Алексею не может, Филипп старался не думать ни о чём и всеми силами развлекал своего гостя. Они много разговаривали, играли в шахматы. Алексей рассказывал о нравах и обычаях шляхетского корпуса, Филипп — о своей учёбе в Лейдене. Поведал он и о своих петербургских похождениях, только содержание разговора между Лестоком и цесаревной передавать не стал. Ну и, конечно же, как-то само вышло, что он заговорил о графине Тормасовой.
К Тормасовым Филипп решил съездить в субботу под вечер. Конечно, можно было отправить с приглашением Данилу, тем более что после давешней размолвки тот ловил каждый взгляд и не знал, чем услужить. Но Филиппу очень хотелось вновь увидеть юную графиню, и он повёз письмо Марии Платоновны сам.
Весна уже вступила в свои права. Лес зеленел юной листвой. Небо было высоким, ярким, прохладным. Веяло тем непередаваемым запахом, что весна составляла, будто парфюмер модный аромат: распустившимися листьями, серёжками ольхи и берёзы, талым снегом, что ещё местами попадался в тенистых чащах, и прелой прошлогодней листвой.
Филипп вдруг понял, что, несмотря на случившееся, у него прекрасное настроение. Гнев отца и беды Алексея отступили на время, словно дали ему передышку, и
