воображение рисовало нежный образ графини Тормасовой.
Свернув на подъездную аллею, Филипп вдруг подумал, что, если явится сразу в дом, то может и не увидеть барышню, ведь письмо он должен передать её матери.
Он остановился и спешился. Лучше пройти садом — в такую замечательную погоду барышни вполне могут гулять, и есть надежда встретить их. Если же спросят, что он тут делает, всегда можно притвориться, будто ищет вход в дом. Бродить по саду вместе с лошадью было неловко, и Филипп решил привязать её возле беседки, видневшейся неподалёку в зарослях сирени и бузины.
Обогнув кусты, на которых уже начали распускаться первые тёмно-лиловые цветки, он очутился прямо перед ажурным деревянным павильоном, где на скамейке сидела девушка.
Филипп застыл на месте, глядя на неё. Она склонила голову, закрыв глаза, пышные светло-русые волосы, не покрытые головным убором, были стянуты на затылке в узел. На висках они вились крупными кольцами. Длинные ресницы подрагивали, губы сжаты. Она показалась Филиппу очень печальной и хрупкой, как надломленный цветок. И ещё ему почудилось, что на ресницах поблескивают слёзы.
Игривая молодая кобыла потянулась к кусту сирени, хрустнула веткой и звякнула трензелем. Девушка вздрогнула, словно крылья бабочки взмахнули ресницы, и взгляд упал на Филиппа. 48
— Вы? — Глаза её расширились. — Как вы сюда попали?
— Простите, сударыня, кажется, я заблудился… — Заготовленная фраза прозвучала на редкость фальшиво. — Я привёз её сиятельству приглашение на бал от княгини Порецкой. Но, должно быть, зашёл не с той стороны.
— Я позову людей, и вас проводят. — Голос барышни внезапно стал тусклым и бесцветным, только что сиявшие глаза потемнели, словно озеро под сенью набежавшей тучи. — Или, ежели угодно, можете идти по этой тропке и выйдете к дому. Обойдёте его с левой стороны и окажетесь возле крыльца.
На него она больше не смотрела.
Филипп замер в смятенном молчании. Он чувствовал, почти осязал, как улетают секунды, осыпаются с тихим шорохом, точно крупинки в песочных часах — вот сейчас кто-нибудь появится, ему придётся уйти, и он так и не успеет ничего сказать. Он не знал, как нужно говорить барышне, что она ему нравится. Никакого опыта в подобных делах Филипп не имел, и было страшно ляпнуть глупость или вольность и всё испортить. От напряжения пересохло во рту.
Она подняла на него очень грустные глаза, в которых теперь явственно стояли слёзы:
— Отчего вы не идёте? Вас проводить?
— Я… я не хочу никуда идти, — бухнул он, словно головой в омут нырнул. — Сударыня, дозвольте мне видеть вас! Дозвольте приехать ещё!
— Зачем? — тихо спросила она, но глаз не отвела.
— Я хочу вас видеть! — повторил он глупо. — Простите меня, должно быть, так поступать не принято. Я всё время совершаю ошибки… Но мне очень нужно вас видеть. С тех пор как я вас встретил, я всё время о вас думаю, я мечтаю повстречать вас снова, я ищу вас даже там, где вас быть не может. Я не знаю, как это принято говорить и как принято поступать. Если этими словами я вас оскорбил или обидел, простите! Я скорее умру, нежели обижу вас намеренно! Понимаю, вам странно слышать подобное от почти незнакомого человека, ведь я даже не знаю вашего имени… — Он перевёл дух, сердце стучало в горле — громко, торопливо, неровно.
— Меня зовут Елена Кирилловна Тормасова, — ответила барышня тихо.
Она смотрела очень серьёзно и внимательно. Лицо словно оживало, на него возвращались краски, точно невидимый художник вдруг провёл кистью по скулам, щекам и губам.
— Елена Кирилловна, прошу вас, дозвольте мне посещать вас временами! Пожалуйста! — Он глубоко вздохнул, выныривая на поверхность своего омута.
— Об этом должно просить не меня, — она глядела строго, но в глубине глаз Филиппу почудилась улыбка, — а матушку. Если она разрешит вам бывать у нас, я рада буду вас видеть.
Совсем близко раздались быстрые шаги.
— Елечка! Ты здесь? — Среди ветвей мелькнуло светлое платье, и из-за кустов почти выбежала темноволосая барышня с испуганными глазами. — Слава богу! — выдохнула она и осеклась, увидев Филиппа.
В тот же миг лицо её сделалось неприязненным, плечи, и без того прямые, развернулись ещё больше, а губы презрительно скривились.
— Князь Порецкий? Чем обязаны встрече с вами?
— Сударыня, — Филипп церемонно поклонился, — я привёз её сиятельству приглашение на бал.
— Матушку вы найдёте в доме.
— Именно туда я и шёл, когда повстречал Елену Кирилловну.
— Я распоряжусь, чтобы вас проводили. — Барышня обернулась, собираясь кого-то звать, но Филипп её остановил:
— Не утруждайтесь, сударыня, я сыщу дорогу сам.
Он поклонился, бросив прощальный взгляд на Елену, и зашагал в сторону дома, крыша которого виднелась среди деревьев.
Но не успел пройти и десяток шагов, как темноволосая — Елизавета — вспомнил князь, его окликнула:
— Подождите, сударь!
Филипп обернулся.
— Я хотела узнать, как чувствует себя ваш друг? Тот, что был ранен в лесу… Ему лучше? — В голосе девушки, по-прежнему холодном, вдруг что-то едва уловимо дрогнуло, и Филиппу даже почудились просительные нотки.
— Вы запамятовали, сударыня: я уже говорил вам, что тот господин мне незнаком.
— Где он теперь? — быстро спросила Елизавета Тормасова.
— Я не знаю, сударыня. Той же ночью он пришёл в себя и попросил отвезти его в Петербург. Больше мы не встречались.
— И вам не известно, где он? — В голосе девицы теперь совершенно явственно послышалось огорчение.
— Нет, сударыня. А почему вы спрашиваете о нём?
— Потому что на следующий день к нам в дом приехали люди из Тайной канцелярии, которые интересовались этим человеком. — Она снова заговорила с безмятежным ледяным спокойствием. — Его зовут Алексей Ладыженский, и он государственный преступник.
— Отчего вы решили, что искали именно его? — Филипп ощутил противную дрожь в груди. «Сжалось сердце» — кажется, так говорят?
— Нам показали портрет, — ответила девушка почти любезно.
— И… что вы… ответили? — Горло свело судорогой, каждое слово проталкивалось через него с трудом.
В глазах Елизаветы Тормасовой Филиппу почудилось злорадство.
— Правду, — отрезала она сурово. — Чистую правду. Что… мы никогда не встречали этого человека.
Филипп медленно выдохнул, стараясь, чтобы звук не напоминал лошадиное фырканье, и на миг прикрыл глаза. А открыв, поймал на себе насмешливый взгляд странной барышни.
— Сударыни. — Он поклонился. — Честь имею кланяться!
И быстро пошёл в сторону видневшегося за деревьями дома.
* * *
Проводив глазами князя, Лиза взглянула на сестру и изумилась. Перемена, происшедшая с Элен, была сродни метаморфозе, приключившейся с Галатеей — мраморная бледность исчезла, на щеках играл румянец, глаза сияли.
— Зачем ты так резко! — Элен смотрела вслед князю, скрывшемуся за сиренью, голос её дрожал.
— За тебя! — ответила Лиза сердито. — За твои слёзы.
