как? — Гольденмауэр не поверил.
— А вот так. Не идёт, и всё. Везде дождь, а тут — нету. Да и вообще неласковое место, кладбище к тому же.
Дорога начала спускаться вниз — к речке. У речки вспыхивали огоньки папирос — я понял, что если нас не спросят прикурить, то явно потребуют десять копеек.
Извините, если кого обидел.
13 июля 2004
История про ночь на Ивана Купалу (XXIV)
…Речка приблизилась, и мы поняли, что не сигареты мы видели издалека. Это по речке плыли венки со свечками. Их было немного — четыре или пять, но каждый венок плыл по-своему, один кружился, другой шёл галсами, третий выполнял поворот «все вдруг».
— Ну и дела, — сказал Синдерюшкин. — Не стал бы я в такой речке рыбу ловить.
Это, ясное дело, была для него крайняя оценка водоёма.
Порядком умывшись росой, мы двинулись вдоль речки — венки куда-то подевались, да и честно говоря, не красили они здешних мест.
Снова кто-то натянул на тропу туманное одеяло. Мы вступили в него решительно и самоотверженно, как в партию. Вдруг кто-то дунул нам в затылок — обернулись — никого. Только ухнуло, пробежалось рядом, протопало невидимыми ножками. Задышало да и сгинуло.
— Ты хто?.. — спросили мы нетвёрдым голосом. Все спросили, хором — кроме Синдерюшкина.
— Это Лесной Косолапый Кот, — серьёзно сказал Синдерюшкин.
Тогда Рудаков вытащил невесть откуда взявшуюся куриную ногу и швырнул в пространство. Нога исчезла, но и в затылок нам больше никто не дул. Только вывалился из-за леса огромный самолёт и прошёл над нами, задевая брюхом верхушки деревьев.
Там, где посуше, в подлеске росло множество ягод — огромные земляничины катились в стороны. Штанины от них обагрились — есть земляничины было страшно, да никому и не пришло это в голову. Трава светилась под ногами от светляков. Но и светляки казались нам какими-то монстрами.
Туман стянуло с дороги, и мы вышли к мостику.
У мостика сидела девушка.
Извините, если кого обидел.
13 июля 2004
История про ночь на Ивана Купалу (XXV)
….Итак, у мостика сидела девушка.
Сначала мы решили, что она голая — ан нет, было на ней какое-то платье — из тех что светятся фиолетовым светом в разных ночных клубах. Рядом сидели два человека в шляпах с пчелиными сетками. Где-то я их видел, но не помнил, где.
Да и это стало неважно, потому что девушка запела:
Лапти старые уйдуть,
А к нам новые придуть.
Беда старая уйдёть,
А к нам новая придёть.
Мы прибавили шагу, чтобы пройти странной троицы как можно быстрее. Понятно, что именно они и пускали по реке водоплавающие свечи. Но только мы поравнялись с этими ночными людьми, как они запели все вместе — тихо, но как-то довольно злобно:
Ещё что кому до нас, Когда праздничек у нас! Завтра праздничек у нас — Иванов день! Уж как все люди капустку Заламывали, Уж как я ли молода, В огороде была. Уж как я за кочан, а кочан закричал, Уж как я кочан ломить, А кочан в борозду валить: «Хоть бороздушка узенька — Уляжемся! Хоть и ночушка маленька — Понаебаемся!».
Последние стихи они подхватили задорно, и под конец все трое неприлично хрюкнули. Я, проходя мимо, заглянул в лицо девушке и отшатнулся. Лет ей было, наверное, девяносто — морщины покрывали щёки, на лбу была бородавка, нос торчал крючком — но что всего удивительнее, весь он, от одной ноздри до другой, был покрыт многочисленными кольцами пирсинга.
Извините, если кого обидел.
13 июля 2004
История про ночь на Ивана Купалу (XXVI)
— А красивая баба, да? — сказал мне шёпотом Рудаков, когда мы отошли подальше. Я выпучил глаза и посмотрел на него с ужасом.
— Только странно, что они без костра сидят, — гнул своё Синдерюшкин. — Сварили б чего, пожарили — а то сели три мужика у речки, без баб… Поди, без закуски глушат.
Я глянул в сторону Гольдемауэра, но тот ничего не говорил, а смотрел в сторону кладбища.
Кладбище расположилось на холме — оттого казалось, что могилы сыплются вниз по склону. Действительно, недоброе это было место. Дверцы в оградках поскрипывали — открывались и закрывались сами. Окрест разносились крики птиц — скорбные и протяжные.
— Улю! Улю! — кричала неизвестная птица.
— Лю-лю! — отвечала ей другая.
Но что всего неприятнее, в сгущающихся сумерках это место казалось освещённым, будто на крестах кто-то приделал фонари.
— Ничего страшного, — попытался успокоить нас Гольденмауэр. — Это фосфор.
— К-к-акой фосфор? — переспросил Синдерюшкин. — Из рыбы?
— Ну и из рыбы тоже… Тут почва сухая, перед грозой фосфор светится. — Гольденмауэру было явно не по себе, но он был стойким бойцом на фронте борьбы с мистикой. Отого он делал вид, что его не пугает этот странный утренний свет без теней.
— В людях есть фосфор, а теперь он в землю перешёл, вот она и светится.
— Тьфу, пропасть! Естествоиспытатели природы, блин! — Рудакова этот разговор разозлил. — Мы опыты химические будем проводить, или что? Пошли!
Тропинка повела нас через космическую помойку, на которой, кроме нескольких ржавых автомобилей лежали странные предметы, судя по всему — негодные баллистические ракеты. Какими милыми показались нам обёртки от конфет, полиэтиленовые пакеты и ржавое железо — такого словами передать невозможно. А уж человечий запах, хоть и расставшийся с телом — что может быть роднее русскому человеку. Да, мы знаем преимущества жареного говна над пареным, мы знаем терпкий вкус южного говна и хрустящий лёд северного. Мы понимаем толк в пряных запахах осеннего и буйство молодого весеннего говна, мы разбираемся в зное летнего говна и в стылом зимнем. Мы знаем коричное и перичное еврейское говно, русскую смесь с опилками, фальшивый пластик китайского говна, радостную уверенность в себе американского, искромётную сущность французского, колбасную суть говна германского. Именно поэтому мы и понимаем друг друга. Нам присущ вкус к жизни. Да.
От этой мысли я даже прослезился, и на всякий случай обнял Рудакова. Чтобы не потеряться.
Жизнь теперь казалась прекрасной и удивительной, небо над нами оказалось снова набито звёздами, а ночь была нежна, и образованный Гольденмауэр раз пять сослался на Френсиса Скотта Фицджеральда.
Извините, если кого обидел.
14 июля 2004
История про ночь на Ивана Купалу (XXVII)
— Да, дела… — сказал Синдерюшкин, ощупывая то, что осталось
