что грустные глаза и усталость на лице Сони вовсе не связаны с призраками, что грустной и усталой она стала задолго до смерти бабушки.
Девушка продолжает:
— И вот в мае она скончалась. Я, честно говоря, думала, станет легче жить. Но легче не стало. Она как будто всё ещё там. Я в первую среду после похорон решила уборку не делать. Сериал нашла, купила чипсы, которые баба Тоня терпеть не могла. Села смотреть — и такой ужас на меня напал. И такая тоска. Есть не могла, смотреть не могла. Только плакала. Вышла в коридор, чтоб умыться пойти, смотрю: а дверь в бабушкину комнату приоткрыта. И я поняла: баба Тоня следит за мной. Я испугалась, стала извиняться, за пылесос схватилась, за швабру. И, знаете, отпустило.
Соня всхлипывает и добавляет совсем тихо:
— Там всё по-прежнему бабушкино. И квартира, и вещи, и порядки. Я с работы прихожу и здороваюсь, чтобы баба Тоня не сердилась. Извиняюсь, если что-то забыла убрать. А сегодня зашла — слышу, пол скрипит в бабушкиной комнате! Я как представила, что она сейчас оттуда выйдет, неживая — кинулась на улицу. Сумку уронила, хорошо, что телефон в кармане был. Позвонила Рите, плакала, что-то несла про мертвецов. Она сказала, что позвонит Косте, и он проверит, что там.
Девушка поднимает голову и смотрит на меня:
— Вы же прогоните призрак бабушки, да?
Я не знаю, как сказать, что призрака в квартире нет.
Лисс уточняет:
— А почему ты не уехала, если с бабушкой было так тяжело?
— А как её бросить? Мы же семья! — качает головой Соня. — К тому же, это я сейчас так ужасно всё рассказала. На самом деле бабушка была незлая. Просто решительная и жёсткая. Но пока могла каждое воскресенье пекла мои любимые булочки с посыпкой. Всегда хорошие советы мне давала — и по учёбе, и по работе. Гоняла меня на медосмотры и к стоматологу, потому что «здоровье — это самое ценное». Когда я маленькая была, бабушка меня учила читать, писать и считать ещё до школы: маме некогда было. Ругала только за дело и хвалила всегда от души.
Мне невольно вспоминается наша с Диной бабушка: она нас тоже учила. Только не письму и счёту, а ритуалам и способам выявления призраков. И тоже всегда давала дельные советы. И часто готовила острые блюда, которые мама и папа терпеть не могли, а я обожал. И, кажется, родители тоже считали, что у ба тяжёлый характер.
И тоже умерла. Призраком, правда, не стала: упокоилась сразу, на прощание велев нам с сестрой никогда не тосковать о ней. Мол, помните хорошее и живите так, чтоб перед бабушкой было не стыдно, а плакать ни к чему.
— Твоя бабушка умела порчу наводить? — спрашивает Лисс, и я не сразу понимаю, что он обращается не ко мне.
— Что? Нет-нет, — уверяет Соня. — Бабушка в мистику не верила. Она была врачом и не признавала всяких привидений, домовых, чёрных кошек… примет в смысле. Но ведь чтобы стать призраком, не обязательно в них верить?
Необязательно, но Лисс наверняка пытается понять, не была ли бабушка с тяжёлым характером ведьмой. Вроде бы в квартире никаких признаков ведьмовства нет, но на всякий случай надо покопаться в вещах покойной. И проверить, не появится ли что-то в доме при появлении Сони. Вдруг там есть проклятая вещь, которая реагирует на девушку?
— Надо ещё раз осмотреть квартиру, но на этот раз вместе с вами, Соня. Не бойтесь: если там что-то есть, то при нас оно не причинит вам вреда.
Девушка кивает и поднимается с качелей. Лисс подаёт ей руку, а я на всякий случай сжимаю зажигалку.
Тренькает телефон: кажется, мой. Затем ещё один: это у Лисса. Наверное, Рита и Дина.
Так и есть. Я пишу Рите, что Соня цела и что мы разбираемся с проблемой. Лисс бормочет «Дина» и что-то строчит в телефоне.
— Извините, — спохватывается Соня. — Я вас, наверное, от дел отвлекла. Вот дура. Дура и трусиха. Фу такой быть!
— Эй, Соня, фу — это себя ругать, — замечает Лисс. — А бояться — это нормально. И другу пожаловаться — нормально. Ну, или подруге в твоём случае. И то, что подруга постаралась помочь, — это тоже нормально. И даже круто! А уж какие мы крутые, ты даже не представляешь!
Приятель улыбается и картинно приосанивается. Соня робко улыбается в ответ, и мы идём к её подъезду.
В подъездной темноте девушка говорит:
— А вот пока бабушка была на ногах, она следила, чтоб тут свет был, чтоб на детской площадке не мусорили. И вообще, чтоб везде был порядок. Я так не умею. Наверное, бабушкин призрак не запугать меня хочет, а просто разочарован, что я такая мямля.
Она судорожно вздыхает, и Лисс начинает расспрашивать Соню о соседях: они, мол, тоже мямли, раз тут так темно и ужасно пахнет? Не надо ли тогда и к ним сердитое привидение переадресовать?
Мы заходим в квартиру, и мне снова становится не по себе: здесь как будто труднее дышать, но привычного холода от ощущения сверхъестественного нет. Очень странно.
Соня включает свет, поднимает с пола сумку и прижимает её к груди.
Лисс оглядывается и спрашивает:
— Это бабушкины куртки?
— Да. Надо их убрать, но я почему-то не могу.
Приятель спрашивает, можно ли не разуваться, и, получив утвердительный ответ, идёт осматриваться.
Соня всё ещё стоит у входной двери.
Я спрашиваю:
— Вы что-то слышите?
— Нет. Просто страшно, — признаётся девушка.
Возвращается Лисс.
— Тут повсюду куча бабушкиных вещей, да?
— Конечно. Это же её квартира. То есть по завещанию моя, но вообще-то бабушкина.
— Нет, квартира твоя, — возражает Лисс. — Просто тут раньше жила бабушка. Ты нас чаем угостишь, хозяйка?
Соня кивает и наконец отваживается разуться. Они уходят на кухню, а я в бабушкину комнату.
Открываю шкаф: там ровными рядами висят плечики со старомодной одеждой. В другом отделе аккуратными стопками лежит постельное бельё. На верхних полках книги, в основном медицинские плюс пара справочников русского языка и два детектива Агаты Кристи. Я достаю наугад несколько томов: всё чисто. Никаких подозрительных пометок, следов шифра или загадочных вложений вроде рецепта ведьмовского зелья. Нахожу пару фотоальбомов, но и там всё в порядке: ни разрезанных фотографий, ни выцарапанных глаз, ни замазанных лиц —
