осталось ни единого комочка, ни единого зернышка румяной, жирной гречневой каши. Она ощущала в желудке тяжелый, клейкий ком, из глаз у нее текли слезы, и сквозь разноцветную радугу слезинок смотрела она на грузную босую тетушку Бабушик, в черной грубошерстной юбке, с толстыми ногами и пухлыми грубыми руками, величественную и милостивую, как бог.
Агнеш кажется, что перед ней стоит сейчас ее худая, умершая молодой тетка Пири, которая как-то вечером в воскресенье постучала к ним. Они, трое детей, прижавшись друг к другу, уже лежали на груде тряпья. Мать спросила через щель в двери: «Кто там?» «Это я, впусти... Я принесла детишкам поесть». «Не нужно, они поели...» - услышала она голос матери. Но дверь все же открылась, подавая радужные надежды. «Ну тебя к лешему, я ведь знаю, что они голодные». «А вам что за дело, есть ли что жрать семье нищего коммуниста или нет?» «Не глупи, ты знаешь, что я...» «Неси обратно... Чтобы вы потом насмехались, как мы набросились на ваши объедки». «Что ты меня срамишь, ты ведь знаешь, что я тебе никогда слова обидного не сказала». «Уходи...» «Хочешь голодать - твое дело, но у детей ты не имеешь права отнимать пищу». «Да, верно, верно... пожалуй». А трое детей, прижавшись друг к другу, затаив дыхание, с замиранием сердца ждали, чем кончится борьба. «Рис вареный, больше ничего не было... Разбуди ребят, еще теплый». «До чего я дожила», - заплакала мать, прижимая к лицу передник. Но дети вдруг вскочили, руками расхватали рис, всю тарелку, и даже не заметили, что тетушка Пири тоже горько плачет.
Агнеш дрожала всем телом, прислонившись спиной к холодной стене.
Она как будто снова пережила сразу все голодные дни своей жизни, снова прошли перед ней и детские годы, и заброшенный склад, и подвал осужденного города. И это чувство было вызвано не только ее голодом, в нем был голод ее матери, ее брата, может быть, всех голодных людей мира.
В миске Агнеш ничего не осталось. Она очень тщательно облизала кривую алюминиевую ложку и подошла к крану.
И, будто проснувшись, посмотрела на Йошку Чорбу.
- Кто это дает?.. От кого мы получили этот суп?
Йошка немного помолчал. Потом засмеялся.
- Странные вещи ты спрашиваешь. Если есть продукты - их варят и раздают.
Университет
В редакционной коллегии стенной газеты шли жаркие споры. Кати возмущенно стучала по столу карандашом. Вдруг распахнулась настежь дверь, и в комнату, тяжело дыша, ворвался раскрасневшийся Шани Мадяр.
- Ребята! Меня приняли в политехнический институт!
И, смахнув с ближайшего стула два только что нарисованных плаката, он плюхнулся на него, откинулся на спинку и, разметав полы пальто, продолжал:
- Послушайте, ребята! Это замечательно! Утром соседский парень говорит, что уже можно записываться на философский факультет. Сказал и пошел в университет. Но что мне делать со сравнительным языкознанием, когда я вот с такого возраста мечтал быть инженером-механиком? Понимаете? Инженером- механиком.
И Шани Мадяр, торопясь и задыхаясь, не переставал говорить:
- Инженер-механик! Лучше этого ничего нет! Если, думаю, открыли университет имени Петера Пазмань, то и политехнический институт должен быть открыт. Перебрался через мост, подхожу к институту. Железные ворота закрыты. Нигде ни живой души. Раз пятьдесят обошел я вокруг высокой каменной ограды. Что делать? Что-то там творится внутри? В одном местечке бомба слегка подбрила ограду, я взялся за выступ, перелез. Да, но как разобраться в этом множестве зданий? Я растерялся. Хожу, хожу, повсюду ямы, руины, проломы в стенах. Вокруг тебя ни живой собаки. Двери везде заперты. Ладно, можно и в окно. Одно из окон первого этажа открыто настежь. Будь что будет, прыгаю. У окна диван, разбитый и растерзанный, с поломанными пружинами. Но он, однако, не дал мне разбиться. В комнате темно. Я с трудом разглядел слева дверь. Очутился в коридоре. Вокруг грязь, кучи щебня. На полу маленький паровозик. Игрушка, но совсем как настоящий. У поворота коридора немецкая пушка. Прямо в коридоре настоящая пушка, говорю я вам! Вхожу в большой зал. Солдатские шинели, солома, длинные пулеметные ленты, патроны. В углу портянки, немецкий ботинок. И нигде ни души. Иду дальше, чувствую себя заколдованным королевичем в сказочном замке... Открываю еще одну дверь, и что я вижу?
- Пулемет, - сказал Карчи Берень,
- Хуже.
- Миномет.
- Хуже!
- Танк.
- Нет. Профессора!
Шани Мадяр с таким таинственным и торжественным видом произнес слово «профессор», что все захохотали.
- Нет, правда. Представьте себе: в комнате старенький стол, единственный стул, и на нем сидит мужчина в зеленой охотничьей куртке, в очках, голова обмотана шарфом. Рядом на полу прохудившийся вещевой мешок, на столе перед человеком лист бумаги и карандаш. Он спрашивает, что мне здесь нужно. Пришел, говорю, записаться в институт. Тогда он встает, обнимает меня и говорит: «Сын мой, вы уже четвертый, запишите сюда вашу фамилию и адрес». Я пишу «Шандор Мадяр, Будапешт, бульвар Ференца...» Он уставился на меня и спрашивает: «Из Пешта пришли?» «Да», - говорю я. «Милый мой, - говорит он, - вы первый, кто пришел с той стороны. Так скажите же вашим друзьям, что мы живы, трудимся, начали свою работу, пусть приходят студенты, можно начинать занятия».
Вот так я и записался. Потом пожалел я того старика, остался, помог ему. Прибрали мы зал. Завтра я снова пойду туда.
- Денег просил? - спросил Берень.
- Нет. Записал бесплатно.
- И я пойду. Завтра утром. Я тоже пойду, - подскочил Сегеди.
- Глупец тот, кто сейчас не возьмется за науку.
Агнеш Чаплар сидит в углу и просматривает карикатуры для стенгазеты. Перед ней стоит Кальман Палло, пятнадцатилетний парень, ответственный за печать Мадиса. Кальман все умеет: руководить хором, писать стихи, находить брюкву величиной с вещевой мешок в огородах на окраинах города. Он умеет писать лозунги на асфальте тротуаров, чинить ботинки. Своими тонкими длинными руками он легко орудует лопатой при расчистке улиц. Он окончил два класса реального училища и сейчас учится слесарному делу.
- Ну, что ты скажешь об этих рисунках? - спрашивает Кальман. -Правда, замечательные? Здесь мы нарисуем еще толстого типа с цепочкой на животе, знаешь, из тех типов, которые уклоняются от общественных работ.
- Что? Что ты сказал? А, ну да...
- Посмотри же, Агнеш. Вот здесь, рядом с толстяком...
Но Агнеш не смотрела, она слушала ребят, Береня, Сегеди, которые снова и снова расспрашивали Шани Мадяра, как
