Агнеш вдруг заметила, что не слышит его слов. Судорожная боль сжала ей сердце, и она упрямо повторяла про себя: «Тибор стоит рядом со мною. Я говорю с Тибором... Нет, правда ли, что я говорю с Тибором?»
-И в конце концов не можете вы так вот взять и оставить без предупреждения предприятие, - сказал Тибор почти грубо. - Вас учили, помогали, назначили главным бухгалтером, а когда лондонцам нужна ваша помощь...
Агнеш широко раскрыла глаза.
Она вспомнила туманные ноябрьские вечера, когда они с Гизи Керн стояли в очереди на почте до десяти, до одиннадцати часов вечера. Вечные придирки Геренчер и Миклоша Кет. Вспомнились бесчисленные ведомости, выдача жалованья каждого первого числа, когда нужно было идти к Императору и почтительно благодарить за сто тридцать пенге...
- Мне не за что их благодарить... они должны благодарить меня, -сказала Агнеш, и слезы гнева затуманили ее глаза.
Тибор рассмеялся и привлек девушку к себе.
- Не хнычьте, вы, мешочек с ядом. И на меня тоже не сердитесь, Агнеш, я болтаю, не думая. Но меня в самом деле поразили ваши романтические планы. Вы так изменились? Помните, какая у нас была мудрая философия? Забраться в уголок, читать «Тонио Крегера» Томаса Манна и слушать концерт Вивальди.
- Нет... не об этом я мечтаю сейчас!.. - воскликнула Агнеш.
Тибор сморщил нос и широким жестом показал вокруг. Безнадежно печальным был закат. Выгоревшие окна на фоне серых стен смотрели на них, как пустые глазницы мертвых голов. Над развалинами моста багровело облако.
- Voilà![3] Если вы желаете строить!
«Я стою здесь на берегу с чужим человеком, - подумала Агнеш. - С чужим человеком, который смеется над всем, что для меня жизненно важно и дорого, который не понимает меня, который так далек, так недосягаемо далек... Нет, это не Тибор, это не мой Тибор».
Она стерпела, когда Тибор обнял ее за плечи. Они пошли к площади Вигадо. Они брели по темным, вымершим улицам, перебирались через ямы и кучи мусора. «Тибор, Тибор, Тибор», - упрямо повторяла она про себя. Но холодным и чужим было это слово. Она чувствовала только усталость, тягостную и грустную.
Улица Юллеи теперь казалась бесконечной. «Не провожайте меня», - хотела сказать она, но не сказала, а продолжала идти, ожидая чуда. Потом они остановились у подъезда.
- Целую руку, Агнеш.
- Прощайте.
- Я приду к вам.
- До свидания.
И почему задрожала ее рука, когда Тибор, прощаясь, пожал ее?
Долго еще не открывала она двери. Она смотрела вслед уходящему мужчине. «Я очень любила его, - чуть не вскрикнула Агнеш от боли. -Неужели заплачу? Нет, не привыкла я плакать».
«И какие неприятности могут быть у человека, когда наступил мир?» - спрашивала она себя полгода назад. Ну а сейчас, что с нею произошло? Она решила свою судьбу. И, если бог, черт, небо и земля обрушатся на нее, она все равно будет врачом. Завтра утром она поступит в университет.
И Агнеш с такой силой повернула ключ в замке, словно дверь была первым препятствием на только что выбранном ею пути.
Она вошла в прихожую и тотчас же попятилась назад. Электричества еще не было, фонарика у нее тоже не было. Она ничего не видела, ничего особенного не услышала, но была твердо убеждена, что в квартире кто-то есть. Своим необычным чутьем, напряжением нервов она чувствовала это, и ее охватило страшное волнение. У нее едва нашлись силы, чтобы запереть наружную дверь и войти в комнату. В комнате горела свеча. За столом сидели мать и брат Ферко.
- Мама! - громко крикнула она. - Мамочка! - Радость и боль, слившись воедино, снова заставили ее заплакать.
Кто хочет быть волынщиком...
Прошел март, прошел апрель. Кати целые дни проводила в Мадисе, но никакой работой, за которую можно было получить деньги, не занималась. В шляпный салон она не хотела возвращаться ни за что на свете.
- Я презираю шляпы, ненавижу утюжить на болванках и шить фетровые чудеса... Я хочу, наконец, научиться какому-нибудь серьезному делу. Например, окончить среднюю школу, стать учительницей...
Ач спокойно выслушал этот взрыв возмущения и рассмеялся.
- Катика, никто не торопит тебя: ни турки, ни татары, - выбирай профессию себе по душе...
- Но ведь это ужасно. Конец апреля, а я не принесла домой даже филлера.
- Еще месяц я буду содержать тебя, - заявил Пишта. - Но через месяц я уже не буду давать деньги чужой женщине. Или пойдешь работать, или поженимся...
Тетушка Андраш, ища сочувствия, всплеснула руками.
- Ну скажи, пожалуйста, Пишта, что взбрело в голову этой девчонке?.. Вместо того чтобы самой торопить со свадьбой, она все тянет да откладывает.
- Она меня уже не любит, - сказал Пишта.- Не любит, но не хочет признаться, потому что другой квартиры я сейчас не найду.
Иштван Ач громко рассмеялся и посмотрел на Кати. Но Кати не улыбнулась в ответ, а густо покраснела, на глаза ее навернулись слезы, и она выбежала из комнаты. Прибежав на кухню, она села на дровяной ящик и горько-горько заплакала.
- Катика, я не хотел тебя огорчать. Я пошутил. Ты больна? Тебя кто-нибудь обидел? Ведь ты обычно не такая уж плакса. Зайди завтра в больницу, я попрошу Марию Орлаи осмотреть тебя.
- Нет, нет. Я, видимо, просто устала.
- Тогда немедленно отправляйся спать. Я завтра дежурю, не смогу зайти, но послезавтра освобожусь на всю вторую половину дня и пойдем с тобой искать работу. Будем выбирать и перебирать, пока не найдем подходящей. Хорошо? Прошу тебя, вытри глаза.
Кати уже почти смеялась.
- Апрельская барышня... Ой, только не начни снова плакать, милая Катика. Погоди, я и лоб тебе вытру. А в мае поженимся. Вот такая огромная ветка сирени будет тебе свадебным букетом. Хорошо?
-- Хорошо.
- Ну, тогда приятных снов.
Тетушка Андраш, сидя за обеденным столом, перебирала сухой, червивый солдатский горох. Иштван Ач помогал ей.
- Ой, сынок, не туда ты ссыпаешь порченый.
- Верно, перепутал.
- Ничего, тут пока немного. Послушай, Пишта, что это делается с Кати?
- Не знаю, мама. А вы как вели себя, когда были невестой?
Тетушка Андраш засмеялась.
- Ты думаешь, я помню? Сто лет прошло с тех пор. Да я не больно долго ходила в невестах. В понедельник мой бедный жених сказал: «Ну, Катика, в воскресенье нас огласят». Теперь
