Да, надо. Видите ли, я уже два года в подмастерьях у него. Он взял меня из сиротского дома. Спать мне у него негде, потому что одна из комнат разрушена и там он держит кожи, а в другой живут сами хозяева. Он меня не пускает туда. До сих пор я спал в подвале, но сейчас уже никто не спит в убежище. Белья он не дает, есть тоже не дает, говорит, попрошайничай, но где я буду попрошайничать? Я рабочий, а не нищий...- При этих словах парень готов был заплакать. - Был бы у меня отец, он забрал бы меня домой, а так - куда я пойду? В ремесленной коллегии верховодят хозяева, попробуй пожалуйся туда...
- А почему вы не уйдете от него? Почему не оставите этого мерзавца?
- Потому что он не желает расторгнуть договор, а если я убегу, то не смогу устроиться в другом месте.
- А на завод...
- Но я хотел бы остаться подмастерьем. Я очень люблю свою профессию. Хорошее это ремесло, если кто понимает... И потом много ботинок потребуется. Вы ведь знаете, сейчас ни у кого нет обуви.
- Знаю, - вздохнула Кати и подобрала ноги под стул.
Вчера мне снова пришлось ложиться спать в подвале, а сегодня утром я сказал хозяину, чтоб он хоть раз в день давал мне супу и чтоб дал одеяло укрываться, а если не даст, то я пожалуюсь Мадису. Хозяин был под мухой, спрашивает, кому это ты пойдешь жаловаться? Я говорю, Мадису. Что же это за шишка такая, Мадис? Союз демократической молодежи. Ах так, сказал он, ну я тебе сейчас покажу и демократию и союз... Я тебе так всыплю, что тебе на три недели хватит жаловаться. Набросился он на меня, схватил за ухо, и вы сами видите...
- Как тебя зовут?
- Пал Такач, - ответил парень.
- Я сегодня же сообщу о твоем деле в комиссию по социальным делам. А пока вот тебе два талона на обед, на сегодня и на завтра. Ночью приходи спать к нам. Но это не решение вопроса... Просто неслыханно: четыре месяца прошло после освобождения, а хозяева все еще осмеливаются бить подмастерьев!.. Обязательно приходите к нам, я напишу наш адрес на этом листке. А хозяин ваш у нас еще попляшет. В умывальнике есть мыло и полотенце, ступайте смойте кровь...
Пал Такач неловко поклонился и вышел из комнаты.
Кати не могла продолжать работу. Она все время видела перед собой голодное костистое лицо парня, обтянутое тонкой, как бумага, кожей, его бескровные руки, неуклюжие ботинки, обернутые портянками ноги, давно не стриженные космы. Парня, который видел в Мадисе всепобеждающую силу, способную творить чудеса. «Я сказал ему, что пожалуюсь в Мадис».
Эту веру нельзя подорвать. Кто обращается за защитой в Союз демократической молодежи, тот должен получить эту защиту! Нужно сходить к господину Бене Кайдану.
Кати надела пальто и ветром понеслась по проспекту Ракоци и улице Роттенбиллера. Дом она нашла сразу, но мастерскую никак не могла найти. Вокруг были развалины, поломанные рамы окон, висящие балки. Она в нерешительности топталась на месте. Из ворот вышли мужчина и женщина. Женщина была одета по последней моде: на ней были новенькие шерстяные, отлично выутюженные брюки, темно-синий свитер с норвежским белым узором, шелковый платок, новые туристские ботинки из коричневой кожи, во всем этом она казалась очень элегантной.
- Как мне найти сапожника Бене Кайдана?-спросила Кати.
- В том конце двора, дорогая, - приветливо ответила женщина. - Он любит поторговаться, но работает очень хорошо. - За сколько он делает ботинки? - с любопытством спросила Кати и подумала, что надо сделать маме пару хороших, крепких ботинок, конечно, не у этого Бене Кайдана.
- За восемь грамм, - ответила женщина.
Кати не поняла. Но, как только мужчина и женщина удалились, Кати догадалась, что это за восемь грамм: золото.
Она ожидала увидеть старого усатого сапожника, этакую театральную фигуру. Вместо этого перед ней стоял молодой, самое большее лет тридцати мужчина, с тонкими усиками; он вежливо пригласил ее войту в комнату, уставленную модной мебелью.
- К сожалению, это и приемная, и квартира, и все. Я видел, как вы изволили разговаривать у ворот с их благородиями Алторьяи. Да, большое дело, скажу я вам, быть участником Сопротивления. Сейчас им никто не страшен, слава богу, - сказал он и сообщнически ухмыльнулся Кати. - Угодно заказать хорошие туфли? Или, может быть, ботинки? Извольте посмотреть модные журналы. Между прочим, строго между нами: этот Алторьяи так же был в Сопротивлении, как я в...
- Я не собираюсь заказывать туфли, - побледнев, сказала Кати.- Я пришла по делу вашего подмастерья.
- Ах, так?
С лица Бене Кайдан сошла деланная кукольная улыбка.
- Что же вам угодно?
- Это правда, что вы побили Пала Такача, вашего работника?
- Какое вам дело до этого?
- Я пришла от районного комитета Союза демократической молодежи.
- По мне, хоть от районного господа бога, - сказал сапожник. - Вам нет никакого дела до моего подмастерья. Захочу - убью его.
- Мы обратимся в полицию.
- Можете обращаться к кому угодно, но чтобы здесь больше этого мерзавца и ноги не было. Придет - шею сверну. Можете передать ему это.
- Он сам не вернется к вам. Мы найдем ему другое место.
- Да? Два года я учил этого бездельника, не способного ни на что, а теперь хотите передать его другому.
- Правда, что ваш подмастерье спит в подвале?
- А что, прикажете положить его в кровать между мной и женой?
Кати побагровела от гнева. «А где ваша мастерская? Где склад? Кухня? - хотела спросить она. - Где-нибудь можно было положить спать паренька, который целый день работает на вас». Но она не сказала ничего, а, повернувшись на каблуках, с силой захлопнула за собой дверь.
В Мадисе в секретариате стояла старая, видавшая виды пишущая машинка «Ундервуд».
У бедняги недоставало буквы «е», а промежуточная клавиша то застревала, то давала промежутки в десять букв. Кати ничего этого не замечала. Ее пальцы сердито выстукивали открытое письмо господину Бене Кайдану.
- Привет Кати, что делаешь?
Кати не подняла головы, не заметила, что Балинт Эси уже минут десять стоит за ее спиной и читает написанное.
«И кто думает, что сейчас все еще тысяча девятьсот сорок второй год и осмелится поднять руку на рабочих...»
- Тому
