разомкнули руки, и папа с Верой заняли места в рядах защитников приюта.
Из-за сизого дыма и слепящих фар Петьке было не очень хорошо видно, что происходит на стороне неприятеля. Кажется, некоторые машины заглушили двигатели, но моторы других ещё работали и периодически ревели, как разъярённые звери. «Это они нам на нервы действуют», – подумал Петька. Они с друзьями оказались дальше всех от ворот, но забор здесь не заканчивался, а тянулся ещё метров на пятьдесят, не меньше.
Петька был крайним звеном цепи, что вышло случайно, но удачно: из-за колонки он всё равно мог держаться за соседа только одной рукой. И это давало определённую свободу действий, так что он вертел головой в разные стороны и иногда даже немного выходил из ряда.
– Петь, ну что ты вертишься? – недовольно сказала Летка. – Ты мне всю руку издёргал уже!
– Да мне отсюда ничего не видно, – буркнул Петька.
– Что ты хочешь увидеть? Ничего не изменилось за последние полчаса.
Время действительно будто застыло на одном месте. Правда, людей в цепи стало немного больше, человек на десять. И ещё Вера (от Сашки Петька знал, что она журналист) вместо того, чтобы стоять на своём месте, между Сашкой и его папой, везде ходила с телефоном, разговаривала с защитниками и даже попыталась поговорить с рабочими, но Михалыч накричал на неё и прогнал от машин.
– Они нас измором возьмут, – сказал Сашкин папа. – Сколько мы сможем ещё так простоять? Ну час, ну два, а потом? Тут и пожилые люди есть, и дети…
– Мы не дети! – возмутился Сашка.
– Ну ладно, не дети, а почти взрослые. Но и у вас силы не бесконечны. Надо бы что-то придумать, чтобы людей взбодрить. Даже не знаю… Спеть, что ли, что-нибудь?
– Точно! – закричал Сашка. – Петь, давай заводи свою шарманку, то есть колонку! Зря, что ли, ты её с собой тащил?
Песен ещё ненаписанных, сколько?
Скажи, кукушка, пропой.
В городе мне жить или на выселках,
Камнем лежать или гореть звездой?
Детский голос, поначалу негромкий и неуверенный, постепенно набирал силу и взлетал к небу – потемневшему, незаметно набухшему грозовыми тучами.
– Во даёт девчонка! – восторженно закричал Петька. – Я её по телику видел, сама ещё вот такая, – Петька ткнул себе куда-то в район живота, – а уже Цоя поёт! Давай, подпевай!
Сашка не знал слов, поэтому попытался изобразить что-то вроде «ла-ла-ла», а Летка, стоявшая рядом, вдруг запела по-настоящему – глубоким, звенящим, как медь, голосом:
Солнце моё, взгляни на меня,
Моя ладонь превратилась в кулак,
И если есть порох – дай огня.
Вот так…
Защитники приюта включались в общий хор; на их лицах, ещё пять минут назад усталых и обречённых, появлялись улыбки. Они покачивались, вскидывали вверх сцепленные руки:
Мало кто остался в светлой памяти,
В трезвом уме да с твёрдой рукой в строю…
Сашкин папа тоже пел, Вера лихорадочно тыкала пальцем в экран своего смартфона – то ли просматривала сделанные фотографии, то ли что-то писала. А Летка вдруг замолчала и прокричала на ухо Сашке:
– Смотри, там что-то происходит! Кажется, кто-то приехал! Может, этот, Тартаков?
Сашка увидел, что вдалеке, рядом с самосвалом, стоящим крайним в ряду машин, собралась небольшая группа людей. Снова размахивал руками Михалыч, суетился худой в чёрном комбинезоне, неподвижными истуканами стояли плечистые люди, похожие на охранников. С кем они разговаривали, не было видно до тех пор, пока высокий худощавый мужчина не показался из-за самосвала. Он шёл неспешно, держа руки в карманах брюк и поглядывая по сторонам.
– Да это же… – начала Летка, но закончить не успела.
– Папа! – закричал Петька и сорвался с места, но вернулся, сунул в Сашкины руки мобильный и колонку. – Вот видишь, он приехал! Я ему звонил, и он приехал! Теперь всё будет хорошо, отец во всём разберётся!
– А ведь Петька отцу не дозвонился, – пробормотал Сашка себе под нос. – И как же он тогда, интересно, узнал?..
Летка, увидев, что сразу после Петьки к мужчине в костюме подошла Светлана Павловна, тоже побежала в ту сторону, приказав перед этим Сашке:
– Стой здесь, я сама… Стой, ладно?!
Он смог устоять на месте всего, наверное, секунд тридцать. Может, минуту. А потом поставил на землю колонку, сверху положил Петькин мобильный и, не обращая внимания на попытки папы его остановить, быстрым шагом пошёл к друзьям. Почему-то ему было нужно и важно не бежать, а именно идти – мерно, уверенно. Может быть, из-за песни, которая звучала из колонки? Она сейчас была как нельзя к месту – и ритмом, и настроением, и словами, – хотя вокруг не было ни снега, ни льда, а только урчащие машины, усталые люди и грозовое небо над ними:
Белый снег, серый лёд
На растрескавшейся земле.
Одеялом лоскутным на ней —
Город в дорожной петле…
Там, куда пришёл Сашка, уже стояла целая толпа, и все говорили одновременно:
– Вы Тартаков? Я должна вам сказать…
– Папа, как ты меня нашёл?
– Георгий Борисович, вот видите, какая тут… эта самая… хренотень. А я говорил Михалычу, что…
– Начинайте работы, я сказал уже!
– Вы понимаете, что собак надо…
– Да я, Георгий Борисович, я что? Я ж ничего! Я ж старался, я бумаги показывал, а они…
– Как вы можете? Да я сейчас… Я полицию вызову!
– Начинайте, я сказал! Куда они денутся, разбегутся, как только…
– Папа!
Петька заорал так, что все отпрянули. Светлана Павловна, Михалыч, мужчина в чёрном – все-все, кто стоял совсем близко и чуть вдалеке, разом замолчали. И только Цой продолжал выпевать-выговаривать свои грустные и страшные стихи:
И две тысячи лет – война,
Война без особых причин…
– Папа! – с ужасом повторил Петька, – так это ты?! Ты приказал снести приют?!
Ему вдруг стало очень больно – где-то совсем внутри, в том месте, которому, наверное, ещё не придумали названия. Или придумали, но Петька его забыл. А Цой всё пел и пел, и от этого боль становилась почти невыносимой.
«А Петькиному отцу, похоже, всё равно», – подумал Сашка, глядя на лицо Тартакова, на которое падали отблески мигалки автопогрузчика, отчего оно приобрело жутковатый жёлтый оттенок.
– Петя, что ты тут делаешь вообще? – Георгий Борисович говорил негромко и спокойно. – Мама в курсе, что ты ввязался в это… безобразие? Я сейчас
