описывая жадность и невежество хранителей реликвий и абсурдность самих реликвий. В этих святилищах действительно происходили замечательные исцеления, и те перечни чудес, которые сохранились, кажутся столь же подлинными, как и свидетельства, которые в наши дни сыплются в офисы каждого продавца запатентованных лекарств, но иногда заслуги благочестивых умерших использовались в политических целях. В самом начале эпохи Тюдоров, когда трон Генриха VII еще не утвердился прочно против соперников-йоркистов, могила последнего ланкастерского короля, благочестивого, кроткого, но некомпетентного Генриха VI в Виндзоре превратилась в центр паломничества, в его честь сочиняли службы и собрали обильный урожай чудес. Генрих VII обратился к Папе с просьбой официально канонизировать своего королевского тезку, который уже был неофициально причислен к лику святых, но цена отпугнула бережливого короля, да и политическая необходимость отпала, когда трон окончательно закрепился за ним. В качестве контраста мы можем отметить действия Генриха VIII после разрыва с Римом, когда он напал на самого популярного из всех английских святых, Фому Кентерберийского. Чтобы воспрепятствовать духовенству сопротивляться его власти, король приказал объявить Бекета не святым, а предателем за его оппозицию Генриху II, вычеркнуть его имя из всех богослужебных книг и сжечь его кости. Этот процесс глубоко потряс всех ортодоксальных католиков, чьи предшественники сожгли кости Уиклифа, а их преемники, при Марии, сожгли кости Бусера.
Падение Бекета сопровождалось разграблением его святыни, которая с ее сверкающими реликвиями, оправленными в золото, считалась одним из самых величественных зрелищ в христианском мире. Богатство, расточавшееся двенадцатью поколениями пилигримов, теперь ушло в казну Генриха VIII, и его кульминация славы — рубин, подаренный Людовиком VII, пламенное великолепие которого описывали итальянские путешественники времен Генриха VII, отныне сиял на руке короля. Та же участь постигла и другие святыни по всему королевству, эти центры богатства, искушавшие экстравагантного короля. При Эдуарде VI и Елизавете объявили войну образам, сначала тем, которые считались объектами суеверного почитания, а затем и всем остальным. Статуи, резные и расписные алтари, витражи безжалостно уничтожались или искажались, кроме того, реформаторы были так далеки от отношения св. Павла к «хвале крестом», что крест или распятие с сопутствующими фигурами Пресвятой Богородицы и св. Иоанна, которые практически в каждой церкви обозначали разделение между алтарем и нефом, были снесены, и даже использование крестного знамения при крещении некоторые начали считать суеверием. Чистилище осуждалось реформаторами как небиблейское, молитвы за умерших были запрещены, а памятники с надписями, просящими молиться за тех, кого они поминали, разрушались ревностными вандалами. До Реформации стены церквей были покрыты картинами на библейские, аллегорические или легендарные сюжеты, но теперь их выбелили и заменили аккуратно написанными текстами, возможно, более поучительными для тех прихожан, которые умели читать, но уж точно менее декоративными.
Каким бы ни был выигрыш в чистоте учения, Реформация нанесла сокрушительный удар по красоте поклонения. Падение монастырей превратило в руины многие из лучших храмов королевства — не только великолепных по своей архитектуре, но и полных прекрасных памятников. Ни у кого не хватило духа спасти эти шедевры. Ни их историческое значение, ни красота не уберегли их. Ренессанс ввел в моду восхищение искусством греческих и римских времен, но искусство более близкого прошлого ценилось мало. Огромные количества сокровищ, посуды и драгоценностей, захваченных в монастырях, в том числе неподражаемые шедевры средневекового мастерства, бросали в плавильный котел. Позже, когда уполномоченные Эдуарда VI отобрали у приходских церквей все, кроме единственного комплекта сакраментальных сосудов, необходимых для причастия, эту добычу постигла та же участь. В одном списке, составленном в 1550 году, зафиксирована переплавка почти ста тысяч унций церковной утвари. Мало кто понимает, насколько богатыми были украшения даже в небольших церквях. Во многих деревенских храмах было больше утвари, чем сейчас может продемонстрировать большинство соборов, и это помимо наборов цветных и вышитых облачений, фасадов алтарей, знамен и драпировок. Все это великолепие уничтожили реформаторы, и хотя грабежи завершились со смертью Эдуарда VI и были остановлены при Марии, но вспыхнули с новой силой при Елизавете. Во время римской мессы многие прихожане не принимали причастия, а те, кто принимал, получали только хлеб, вино же было только для священников. В реформированном Причастии все присутствующие получали и хлеб, и вино. Таким образом, маленькие и неглубокие старинные чаши оказались непригодны, и их приказали заменить «большими чашами», так что едва ли хоть в одном приходе из ста сохранились дореформационные кубки.
С менее сложным ритуалом пришла большая формальность поклонения. Католическая церковь учила, что долг каждого человека слушать мессу каждый день, если это возможно, обязательно по воскресеньям и в дни святых. Совершенно очевидно, однако, что даже те, кто соблюдал эту обязанность, не считали нужным присутствовать на всей службе, они входили и выходили, когда им заблагорассудится, но старались присутствовать в момент освящения. В государственной церкви Елизаветы гражданские власти под угрозой штрафа принуждали к участию в утренней молитве. К этому времени религия отождествлялась с политикой, и человек, который дистанцировался от церкви, очевидно, мог быть католиком, из чего делали вывод, что он был нелояльным или, в лучшем случае, нерешительным подданным королевы. Аналогичные изменения произошли и в проповеди. Во времена католической церкви священник должен был проповедовать и наставлять свою паству, но этим долгом часто пренебрегали. Ортодоксальные епископы постоянно порицали медлительность своего духовенства в этом отношении, а протестанты постоянно издевались над католиками, называя их «бессловесными псами». В переходный период в начале правления Эдуарда VI Хью Латимер[80], очень трудолюбивый и энергичный проповедник, сожалел о нерадивости епископов и духовенства в проповеди. С другой стороны, и Марии, и Елизавете приходилось ограничивать поток проповедей, наделяя правом проповедовать тех, кто имел специальное разрешение, а прочее духовенство должно было использовать «благочестивые проповеди», напечатанные для этой цели. Правила, изданные в Линкольне в 1584 году, типичны для елизаветинского отношения: мистер Джерминс должен был проповедовать по воскресеньям днем и по средам утром, чтобы объяснять людям их обязанности по отношению к Богу и королеве. Половина всех жильцов каждого дома старше двенадцати лет, не будучи больными, должна была присутствовать на проповеди каждое воскресенье утром, и по одному от каждого дома — на проповеди после обеда в воскресенье и в среду. Метод отбора жертв не ясен. Население не всегда воспринимало это с воодушевлением, например, прихожанин Фекенхема попал в беду из-за того, что сказал, что «пойдет на луг и под живой изгородью услышит проповедь не хуже любой, произнесенной этим священником». В памфлете, составленном в форме диалога, Кеппер, типичный торговец, говорит священнику: «По-моему, не имеет большого значения, если у нас совсем не будет ученых людей… а что касается вашей проповеди, то вы, должно быть,
