и как таковой, по-видимому, был слишком ценным, чтобы рисковать им в бою, так что его военно-морская карьера прошла без происшествий. Генрих VIII проявлял живой интерес к кораблестроению и даже сам спроектировал тип легкого быстроходного корабля, более или менее соответствующий фрегатам более поздних времен. О том, что тюдоровские кораблестроители знали свое ремесло, свидетельствует тот факт, что многие из их кораблей оставались в эксплуатации в течение пятидесяти и более лет и что во время правления Елизаветы ни один корабль королевского флота не был утрачен в результате шторма или стихийного бедствия. Рост военно-морского флота был устойчивым, к моменту смерти Генриха он насчитывал более пятидесяти судов, из которых примерно половина были водоизмещением более 100 тонн, а шесть из них — более 500 тонн. Даже при Эдуарде VI и Марии мощь флота сохранялась на бумаге, хотя на деле он, конечно, очень ослабел, так как большая часть кораблей стояла на приколе в гавани и приходила в упадок, в то время как некоторые из лучших сдавались в аренду купцам для торговых целей. Результат сказался в декабре 1557 года, когда Кале был внезапно атакован французами и сдан, главным образом потому, что невозможно было собрать флот для его обороны. Урок был усвоен. Одной из первых мер правительства Елизаветы стала постройка ряда новых кораблей, и со дня ее вступления на престол флот поддерживался в состоянии мореходности.
Общая тенденция елизаветинских инженеров заключалась в том, чтобы все больше и больше полагаться на тяжелые орудия, особенно на 18-фунтовые кулеврины, и сокращать количество маленьких орудий, немногим более эффективных, чем аркебузы, которых было много на ранних кораблях, таких как «Суверен». Таким образом, высокие многоярусные корабли начали исчезать и преобладающим типом стал корабль с плоской палубой, с низким ютом или вообще без него — тип, с которым гораздо легче обращаться в ненастную погоду. С изменением комплекции изменилась и тактика, которая строилась теперь на удаленной стрельбе, в отличие от ближнего боя прежних дней, когда главная идея комбатантов заключалась в том, чтобы находиться рядом с противником и вести морской бой примерно так же, как сухопутный. Испанцы, с их консервативными и аристократическими традициями, придерживались старинного типа судов, презирали матросов как необходимое зло и комплектовали свои корабли преимущественно солдатами. Таким образом, в борьбе с Армадой основное различие между воюющими сторонами заключалось не в численности, которая была почти одинаковой, и не в тоннаже, в котором англичане очень мало уступали, а в типах кораблей. Высокие испанские корабли могли показаться сухопутному человеку более грозными, чем их низкорослые противники, но они были гораздо менее удобными в управлении.
Хотя они имели большее количество вооружения, его основную часть составляли мелкие орудия, и они были расположены так, что большая часть их выстрелов неэффективно проходила через паруса и снасти противников, в то время как почти каждый выстрел англичан из более тяжелых орудий отражался на фюзеляже корпуса испанских кораблей. Поражение Армады имело огромное значение не только потому, что привело к подрыву могущества и, в еще большей степени, престижа Испании, но и как первый случай крупномасштабного «отступного боя». Испанским капитанам было приказано перед отплытием вступить в ближний бой с англичанами, и в этом случае их высокая конструкция, вооружение и количество солдат давали им огромное преимущество. Англичане, вполне естественно, отказались подойти и быть убитыми. Они окружили испанский флот, обстреливая его издалека, и безжалостно преследовали его вдоль Ла-Манша. Когда Армада бросила якорь у Кале на ночь, англичане выпустили на них флотилию пылающих брандеров, перед которыми они в замешательстве бежали. Когда же они повернули в Северном море, англичане возобновили свои обстрелы до тех пор, пока надменная Армада не сломалась и не бежала, преследуемая английскими боеприпасами, пока они не завершились, после чего штормы, обрушившиеся на разбитых и измученных испанцев, завершили работу английских орудий. За эффективность флота, разбившего Армаду, следует поблагодарить таких людей, как прославленный сэр Джон Хокинс[87], казначей военно-морского флота с 1578 года, и крупные судостроительные семьи Петтов[88] и Бейкеров[89], а также патриотические предприятия частных лиц. Энтони Мартен, писавший вскоре после победы, рассказывает: «Взгляните на новое строительство кораблей, сделавшее их сильными, легкими и проворными для битвы. И вы, почтенные, богатые и обладающие величайшей властью, последуйте хорошему примеру сэра Уолтера Рэйли, ведь он по собственной инициативе построил в прошлом году два таких корабля, которые, возможно, могли бы спасти всю Англию за один день. Заслуживают большой похвалы и г-н Аутрич, и Джобсон из Халла, и все, кто построил «Королевского купца»[90]. Благодаря счастливым успехам кораблей их имена никогда не будут забыты».
Сама Елизавета играет главным образом бесславную роль критика необходимых расходов, а ее министры — привычную роль правительственных ведомств, обвиняемых в том, что не предусмотрели обстоятельства, которые легче предвидеть после события, чем до него. Снаряды действительно закончились, но они расходовались в совершенно беспрецедентных масштабах. Снабжение флота было неудовлетворительным, но уж точно не хуже, чем обычно, и не хуже, чем можно было ожидать при примитивной организации того времени, и если «какое-то количество пива было плохим, то нет оснований полагать, как это делали моряки, что оно было причиной болезни, охватившей весь флот». Эта болезнь, которая скорее всего была сыпным тифом, возникла из-за грязного и антисанитарного состояния переполненных кораблей и представляла собой постоянную опасность. Французская экспедиция на остров Уайт в 1545 году прекратилась главным образом из-за начала этой эпидемии, а в экспедиции против Испании в 1589 году две трети английских войск погибли от болезней и из-за плохого питания. Сразу же после разгрома Армады лорд Ховард пишет: ««Елизавета», которая служила так же хорошо, как и любой другой корабль, с самого начала была заражена серьезной болезнью, так что из 500 человек, которые на ней находились, после того как она пробыла в Плимуте три недели или месяц, осталось всего 200». Он добавляет, что если больных высаживали на берег, то «люди таковы, что они скорее умрут, чем найдут в себе жалость, если им не заплатят». Как мы видим, матрос-инвалид жил не лучше, чем солдат в таком же бедственном положении, и надо отдать должное Хокинсу. Ведь если, с одной стороны, он начал торговлю негритянскими рабами, столь противную современным представлениям, то, с другой стороны, именно он организовал в Рочестере госпиталь для престарелых моряков и вместе с Дрейком открыл фонд для моряков-инвалидов.
Но, в конце концов, английское господство на море обязано не кораблям, не пушкам и не тем, кто их снабжал,
